Кипение страстей сердечных

Лишь бабушкин сундук, полный платков, салопов, да каменья на дюжину всего холопов, не боле, смогли приданое Мари составить. Михайло Семёнович за оным и не гнался, лишь лоно молодое для продолженья рода Кобылкину было потребно, ведь сам он жил решительно безбедно, а фамилию мечтал продолжить, но вот бездетным быть случилось на старости годов, лет двадцать оставался вдов. Мари, сердце укрепя, уговорам материнским уступила, откуда у девицы юной сила? Она, конечно, иного суженого зрила, совсем не прагматического старца, обрюзгшего и телом, и лицом, но рыцаря-героя и красавца.

Земное светило сверзнулось в дальнюю бездну, и тьма ночная окутывала как ежедневно озёра и леса, поля и улочки селитьбы. Весь барский сад покрыла темнота и только крошечный кусочек неба на закате ещё светился багряным островком в лилово-красно-синем ожерелье, оно являло дня похмелье.

Фабьен, устав обозревать темнеющую кромку,

Вдруг кашлянул негромко.

Он без сомненья испытывал острейшее желанье

Услышать нежный голосок Мари и приложил тому немало рвенья.

В своём Коськове, увы, он не имел приличного ему общенья.

Там видел лишь девах лицом пунцовых

И глаз прискучивала парочка дворовых –

Девок здоровых и толковых

– Парасьи да Анисьи, определённых в дом господский готовить, прибираться,

Да не лениться, а стараться

И на потребу барского хотенья

Ставить варенья да соленья.

Легко б умел Фабьен упругий круп Анисьи оседлать в усадьбе,

Коль возжелал бы и без свадьбы.

Но не таких амуров жаждал он,

И не о ней он видел свой заветный сон.

Да и разве есть сравненье в них, в сих bergerettes, пастушках,

Душою мягких, но простушках,

С Марией Александровной, это иной фасон!

Её божественная, сладостная бледность, глаз океан бездонный, взора нежность и плеч округлых мечтательная нега! И целомудренность манер! И звонкий голосок! Лишь несколько словечек иль фраз, не значащих ну ровным счётом ничего как раз, муслинового платья нежное шуршанье и voila – протекшего воспоминанье, того, что удалилось вечно, а нынешнее длится бесконечно! И ощутить себя как на том, единственном и первом во всей тридцатилетней, жизни, приёме у графа де Конпер, когда кудрявая Аньес глазами с ним играла, а он был робок и застенчив, и Аньес в конце концов устала.