Свой – чужой

Стало быть, этот Ефим-Котов везде орет, что я-де мент, а его люди подговаривают одного фраера, чтобы он на меня заяву написал. Ну полный пиздец с перебором. Короче, у меня все забурлило, взял я пулеметик Дегтярева, подъехал на битой «копеечке» к тыльной стороне бани строившейся, которая аккурат напротив его кафе «Вечер» возводилась, и залег, как в кино про партизан. Все продумал, подстилочку положил, чтоб не жестко и не холодно было…

Лежу я, значит, с пулеметом в обнимку, а прямо передо мной – выход из кафе, все в огнях, все как на ладони.

Думаю, вот, мол, они выходить сейчас начнут – тут я их и причешу. Передернул затвор… Красиво, да?

Лицо Ермилова выражало удивление. Мысленно он перебирал все крупные расстрелы того времени, но о пальбе у «Вечера» ничего почему-то не вспоминалось.

– Продолжай, – сказал Юрий Петрович, потерев висок. – Никогда ни о чем подобном не слышал…

Юнкерс усмехнулся:

– Ну-с, стали они выходить. Ефим, шалавы какие-то, братва его… А я смотрю на них через прицел, словно… как вот в компьютерной игре.

Эмоций – никаких. Даже интересно. А потом – раз… и не выстрелил. Не передумал, не опомнился, а просто – не выстрелил почему-то, и все… И только потом, ночью, когда я засыпал с одной проституткой (кстати, классная девушка, все торты мне пекла, пока я в «Крестах» чалился), я понял, что чуть было не изменил бесповоротно свою судьбу. Ефима, кстати, возненавидел еще больше – за то, что я из-за него, твари, чуть было душегубом не стал. Вот так.

– Я понял, Сергеич, – сказал Ермилов и улыбнулся.

– Что ты понял, старпом? – поддел его интонацией Юнгеров.

Юрий Петрович снова улыбнулся:

– Не переживайте так, ваше сиятельство. Я все понял. И по поводу председателя ассоциации – тоже. И вообще я искренне горжусь тобой.

– Это что, юмор такой? – насторожился Александр Сергеевич.

– Нет. Я серьезно. Я услышал приятное, но ты не хочешь этого понять.

– Загадочный ты человек, Петрович, – хмыкнул хозяин «Аэродрома».

– Никак нет. Загадочные – они замкнутые, а я – скрытный, и то из-за занимаемой должности.

Юнкерс покрутил головой:

– Я всегда удивлялся твоему умению жонглировать словами, и все – в твою пользу. Забываешь, чего хотел.

– А чего ты хотел?

– Ой, – вздохнул Александр Сергеевич. – Я хотел воли… Воли! Да девку сытную! Да щей горячих… Эх… Петрович, ты вот жену свою любишь?

– Люблю, – пожал плечами в ответ на внезапный поворот разговора Ермилов.