Кремль

Москвитяне пыхтели над ним, а он тихонько позванивал, точно жаловался, точно плакал – совсем как живой. Стоявший во дворе Ярославле боярин Григорий Тучин прослезился. Он знал уже, что есть на свете правды, которые велики и без всякого колокола и над которыми владыки мира не имеют никакой власти, но вот тем не менее из мягких глаз его, неудержимо накипая в сердце встревоженном, текли по смуглому лицу слезы. Стоявшие поодаль мужики новгородские косились на него.

– Ишь, жалко, знать, воли-то своей боярской!.

. – проговорил один из них, с сивой бородой, в гречневике. – Будя, поиграли…

– Ты мотри, дядя Митрей, как бы москвитяне теперь на нашей спине не взыграли… – усмехнулся Ших, молодой древолаз[14 - Охотник за бортями, за дикими пчелами.]. – Погляди-ка, как землю-то Новгородскую они пожгли. Виноваты бояре, а отдувайся мужик… Эхма!

– Эхма, кабы денег тьма!.. – в тон ему вздохнул Блоха, опрятный старичок с курчавой бородой. – Не так москвитяне за дело-то берутся, мать их за ногу!.

. – вдруг воскликнул он. – То-то тетери… – покачал он головой и вдруг, не выдержав, бросился к вечевой башне. – Да вы в пролет-то, в пролет-то его выводите!.. – крикнул он ратным людям. – Ни хрена, можно кирпичик-другой и выбить… Эй, ребята, помогай давай… – крикнул он своим.

И новгородцы мужики, от нечего делать, бросились на помощь москвитянам…

Колокол вышел в пролет и по канату, издавая тихий, жалобный звук, поехал вниз, на снежную землю, где его, под охраной вооруженных москвитян, уже поджидали розвальни.

Еще немного, и общими усилиями колокол был установлен на санях.

– Ну, с Богом!.. Дай Бог час…

И старый вечевой колокол поехал в стан московский. По толпам новгородцев, смотревших со всех сторон на действо московское, точно вздох гнева пробежал. Казалось, вот еще миг один, кто-то скажет решающее, зажигающее слово, сразу, как один человек, встанет, как встарь, Господин Великий Новгород против насилования московского, ненавистного и…

Но такого человека в Новгороде уже не было, и слова такого сказать было уже некому.

Одни плакали потихоньку, а другие зад чесали: «Ну, чего там…» А ратные люди ломами и топорами уже весело ломали старую деревянную «степень», с которой еще недавно говорили к народу новгородскому его посадники, излюбленные люди и князья.

На 17 февраля было назначено выступление московской рати в обратный путь.