Софисты

При доме была своя чудесно оборудованная баня и ванна, в которой Фарсагор сидел часами: это было новое увлечение афинян. Были на усадьбе и своя булочная, и пекарня, и погреба, и цистерны для запаса воды, и подвалы. Стены, однако, были побелены только известкой. Обстановка состояла из постелей, лож, кресел, сундуков, в которых хранилось всякое добро. Фарсагор украсил свое жилище лишь несколькими красивыми вазами, светильниками из Коринфа да целой массой статуэток из Танагры, от которых он сходил с ума: он был так уж устроен, что непременно должен был сходить с ума от чего-нибудь.

Для этой цели годились статуэтки, породистые собаки, роскошные списки любимых авторов и в особенности своих произведений. Когда был один, Фарсагор довольствовался простым столом: похлебкой из муки, лепешками с маслинами, овощами, орехами, сырами, фигами – афиняне так любили их, что вывоз их из Аттики был воспрещен, – но для друзей Фарсагор не жалел ничего, и сегодня его повара наготовили всякого мяса, рыбы и птицы, а вино подаваться должно было только хиосское, из округа Аирузия – лучшее вино Эллады.

– А китносский сыр? – опять не без испуга спросил Фарсагор Феника. – Ты знаешь, как любит его Сократ…

– Есть, есть!.. – улыбнулся тот своим толстым лицом. – Все есть…

На острове Китнос росла какая-то особенная трава, которая давала сыр исключительно высокого достоинства. В последнее время сперва по островам, а потом и по всей Элладе стали сеять эту траву – и сыроварение стало быстро улучшаться…

– А миндаль? – спросил заботливый хозяин.

Феник уже только рассмеялся.

Но в это время у входа раздался стук молотка и веселые голоса. Худенький и некрасивый Фарсагор – никакая гимназия, никакая атлетика ему не помогли и он так и остался каким-то чахлым цыпленком – оправил волосы и одежду и обратился к дверям, навстречу первым гостям: Сократу и ослепительной в своей красоте Дрозис, которая так резко выделялась среди других афинянок своими черными волосами – афинянки были больше золотистыми блондинками, а когда они ими не были от природы, они делались ими в тиши своего гинекея посредством всякого рода ухищрений – и черными, палящими глазами, которые то грели и ласкали так, что и самые холодные головы туманились, а то наливались черной грозой, такой, что и у неробких душа в пятки уходила, тем более что по древней эллинской привычке она умела «выражаться» так, что не всякий гоплит мог за нею угнаться в этом красноречии.