Софисты

– …то мы найдем, что они представляют уму бесчисленное множество совершеннейших образов, указывают ему высокие цели…

– Уффф… У тебя совсем нет стыда, Алкивиад!..

– Вот за что прославляю я, друзья мои, Сократа!..

– И отлично делаешь!.. Ик… Но он, друзья, кончил-таки. Это большое счастье… Да здравствует Алкивиад!..

Все смеялось. Алкивиад – первым. Он поблистал немножко и был доволен.

Но болтовня решительно надоела. Хиосское свое дело делало. И по знаку Фарсагора в покой вошел черный как смоль, опаленный сиракузец с хитрыми глазками и, низко склонившись перед хозяином и гостями, осклабился белой улыбкой среди черной бороды:

– Разрешишь приступить, добрейший и благороднейший Фарсагор?

Тот молча наклонил голову и в сияющий огнями покой вбежали с улыбкой хорошенькая флейтистка-танцовщица и не менее хорошенький мальчик, знаменитый игрок на кифаре и плясун.

Гости встретили их веселыми кликами и девушка, гибкая, как тростинка, сияя улыбкой, сперва показала под звон кифары, как она жонглирует двенадцатью обручами, а затем начала знаменитую пляску с мечами. Сиракузец нетерпеливо кусал губы: мало обращая внимания на его труды, гости уже снова затрепали языками вокруг подгулявшего Сократа. Он и в сильном хмелю головы не терял, и это было предметом гордости для его Ксантиппы. «Клянусь Дионисом, моего никакое вино не берет!» – говорила она, довольная, соседкам. И наконец сиракузец не выдержал:

– Если не ошибаюсь, – раздраженно обратился он к заводчику разговоров, – ты известный мыслитель Сократ?

– Да… – отвечал тот, поймав нотку раздражения.

 – А разве было бы лучше, если бы я был известный дурак?

Все дружно захохотали – до сиракузца включительно.

– Нет, конечно, – блестя белыми зубами, сказал он. – Но разве мои артисты не стоят, чтобы из-за них… помолчали немножко?..

Но среди рабов произошла почтительная суета и в покой, высоко неся свою прекрасную голову, вошел Периклес. Все встали и сияющий – это была великая честь – Фарсагор сам распоряжался и омовением ног, и удобным положением ложа для высокого гостя и очень искусно поместил его между пленительной Сирой и ослепительной Дрозис: Периклес был известным поклонником прекрасного.

Алкивиад смеющимися глазами следил за тающим поэтом и шепотом говорил что-то смешное в розовое ушко Дрозис. Она вдруг звонко расхохоталась, хотела было повторить шутку Алкивиада для всех, но смех душил ее, и она уронила фиал на пол.