Софисты

Пусть философы бьют в перси, стыдят человечество, призывают его к миру всего мира – их будут всегда люди слушать так же мало, как мало слушали афинянки тех философов, которые стыдили их за то, что они отказывались родить, за то, что, родив, они отдавали ребенка кормилице.

Люди ахали и стенали, но флоты всех этих государств-лилипутов все бороздили моря, чтобы поджечь что-нибудь, потопить, окровянить, гоплиты, потея, изнемогали под тяжестью своих доспехов и проклинали свою долю – таинственное дело жизни в крови и бессмыслице продолжалось дальше неизвестно зачем.

Афины уже овладели Эгиной с ее прелестными, покрытыми ароматными сосновыми лесами горами, принудили население покинуть ее и населили ее выходцами из Афин: это у них называлось клерукией. А летом, когда Пелопоннес был занят уборкой хлеба и виноградников, сам Периклес повел афинских гоплитов на Мегару, с помощью флота произвел там великие опустошения и с шумным ликованием вернулся в Афины. Один из учеников Сократа, самый старший, Эвклид, мегарец, в эти дни пробирался к любимому учителю, переодевшись в женское платье, с опасностью жизни – только бы послушать эту курносую, с выпученными глазами сирену. На северо-востоке продолжалась осада Потидеи, но коварный Пердикка работал уже на стороне Афин. Благодаря этому обстоятельству блестящий моряк, друг Периклеса, Формион, мог располагать большими силами. Ему помогал и Ситалк, один из царьков Фракии. И хотя каждый день войны стоил Афинам целый талант в сутки, то есть шесть тысяч франков золотом, Афины с этой стороны были совершенно спокойны…

Так кончился первый год войны.

Хотя он не дал особых героев и вообще завершился без большого блеска, Афины учредили шумное торжество в память о своих погибших в боях гражданах – их было немного – и отблагодарили их… пышными речами. А до этого еще на полях стычек им воздвигали «трофеи». Обыкновенно это был пень, – никакого коварного умысла в этом видеть не надо, а скорее следует видеть тут некую невинность, – на который надевали полное вооружение и клали около него что-нибудь из добычи. А в память о павших, но неотысканных воинах – нечто вроде soldat inconnu – налаживали кенотаф, то есть ставили пустую гробницу с соответствующей надписью. И опять, конечно, говорили прекрасные речи, прекрасно разводили руками и так, и эдак, и напускали на лица соответствующее выражение и никто, никто не смеялся!..