Сыграй на цитре

К счастью, у меня нет мускулов, которые можно было бы сжать, и Миазма лишь легко похлопывает.

– Ты, вероятно, привыкла править балом в качестве единственного стратега, – говорит она, понизив голос. Она так близко, что я чувствую запах вина в ее дыхании, вижу дельту вен, бегущих под ее прозрачной кожей. Человек, я думаю. Не бог. Чтобы убить ее, не потребуется много усилий. Облако могла бы это сделать. Лотос тоже. Стратегам не положено марать руки, но могу ли я высмеивать Облако за то, что она отпустила Миазму из-за какого-то кодекса военной чести, если я сама придерживаюсь своего собственного?

– Но когда дело доходит до интересов империи, – продолжает Миазма, не замечая, как медленно опускается моя рука, – я хочу, чтобы ты подчинялась Ворону.

– Да, леди. – Мой мизинец задевает перья моего веера, и Миазма хмурится.

– Ми-Ми, – укоряет она, а затем отступает назад.

Такой шанс упущен. Я прячу свою влажную ладонь под локоть. Ворон подходит ко мне, и Миазма переводит взгляд с меня на него.

Она улыбается.

– Вы двое, кажется, поладили. Только будь осторожна, – говорит она мне. – Мы бы не хотели, чтобы ты что-нибудь подхватила.

Я уже привлекла внимание Ворона, и мне не нужен врач, чтобы сказать, что без него мне было бы гораздо лучше. Когда мы покидаем комнату – а затем друг друга, – его слова эхом отдаются в моей голове.

Как странно.

Я останавливаюсь на полпути.

Неправильно! Сыграй еще раз! В памяти щелкает переключатель, и я вздрагиваю.

Моя игра никогда не нравилась Мастеру Яо. Я всегда упускала в ней что-то за пределами моего восприятия. Порванная струна, лагерь Жэнь – все это отговорки. По правде говоря, я перестала играть много лет назад. Горький привкус снова появляется у меня во рту, и я хмурюсь.

Все остальные навыки, приличествующие стратегу, я усовершенствовала. Я заслужила свое прозвище и веер.

Но цитра? По словам Яо Мэнци, я так и не овладела ею.

Возможно, какая-то часть меня нарочно оставила ее.

* * *

Лошади Жэнь уже мертвы к рассвету. Я узнаю об этом от служанок, которые приносят бронзовый умывальный таз после шестого удара гонга. Они не разговаривают со мной, пока я умываю лицо и ополаскиваю рот горячим чаем, и быстро уносят одежду для сна, даже ни разу не взглянув на меня. Но в тот момент, когда они оказываются за бумажной ширмой, их головы сближаются, а голоса звучат недостаточно тихо.