Песчаный блюз

Банда Заги-Головатого, слыхал про такого?

Я покачал головой.

– Че, правда не слыхал? Они в этих местах кантуются, через которые мы сейчас едем. До сих пор здесь вроде. Зага – гад редкостный, садист, живодер конченый. Я с ними два сезона почти пробыла, потом мы экипаж авиетки одной убили, которая тут неподалеку между холмов села на вынужденную. Убили, забрали оружие их, рацию и пошли к схрону банды, который на старом полустанке заброшенном. Как вдруг за нами небоходы летят! Прям дирижабль, прикинь, Музыкантик? Большой… опустился, с него десант на канатах.

– Летуны за своих стараются мстить, обид не прощают, чтоб банды их боялись, – заметил я.

– Во-во. Короче, мы ходу… но меня ранили. В ногу. – Эви похлопала по левой лодыжке. – Ну и я идти после того, конечно, толком не могла, тем более – бежать, а мы тогда ох как бежали! И Головатый, сука такая, меня бросил! Да не просто бросил – пристрелить меня собрался, чтоб я небоходам схрон банды не выдала. Но уже как раз стемнело, и я от него в песок… уползла, короче.

Кетчеры мои дальше чухнули, а меня небоходы нашли. И меня, и потом еще двоих из банды, которых Головатый, оказывается, оставил чуть позже отход других прикрывать. Их обоих небоходы ранили в перестрелке, а после скрутили. А остальные кетчеры смотались, их так и не нашли, а нас троих решили прям на месте убить. Как раз сезон Большого солнца был и…

– Они вас налысо побрили, связали и в песок закопали, чтоб только головы торчали, – перебил я.

– Точно! А ты откуда знаешь?

Эви подалась вперед, глаза ее блестели, кулаки были сжаты – она будто заново переживала все те события.

Эмоциональная девчонка, отметил я, и сказал:

– Слышал про этот их… обычай. Они его у мутантов переняли, у антропов. Те, если поймают монаха какого, закапывают его в пустоши, и чтоб солнце ему лысину пекло. Монахи мутантов на крестах вешают, мутанты монахов закапывают… так и живем.

– Ага, доставщик, тут ты прав: в этом философия всей нашей жизни. Ну вот, короче, обстригли нас и в песок.

Ну и я струхнула, конечно, совсем… Жить, можно сказать, только заново начала, после рабства и злоключений всяких – помирать, жалко же! То есть себя жалко… А уже солнце поднялось, башку печет, та раскалилась, как сковородка на огне, из-за того в нее всякие мысли дурацкие лезут, бред всякий. Торчим мы в общем трое из песка, как поплавки, а небоходы вокруг стоят, причем под зонтиками, ждут, когда дирижабль за ними прилетит.