Двойная эмиграция

Скорее, наоборот – именно сейчас, с приходом немцев, началось самое настоящее иго: шёл шестой месяц войны, в их селе уже были расстреляны все еврейские семьи, не жалели никого – ни женщин, ни детей, несколько соседних сёл и хуторов были сожжены дотла, немцы грабили, убивали, издевались над сельчанами, самовольно заселялись в хаты… Те, кто был посмелее, уходили в партизаны, но за помощь партизанам жителей расстреливали по малейшему навету… И жгли, жгли, жгли… Горела вся округа… С восьми часов вечера и до пяти часов утра в селе был введён комендантский час.

Я пребывала в полном замешательстве: на чьей же стороне правда? Кто сейчас мой друг, а кто враг? Сестра или сыновья?.. И самый главный вопрос: кто же я? Русская или немка? В России остались мои родные, которые, может быть, в эту минуту губят моих сыновей. Я на их стороне? Или всё-таки мне дороже сыновья, которые, возможно, сейчас, даже не ведая того, убивают мужа или сыновей моей сестры Натальи или семью брата Николая?

От таких дум становилось невыносимо больно.

Сердце начинало колотиться с удвоенной силой. Я искренне сожалела, что когда-то мы приняли решение расстаться с родными, уехав из России, и невольно оказались по эту сторону фронта. Очень хотелось всё изменить, но я прекрасно понимала, что мои благие намерения – всего лишь помыслы. Ничего изменить уже нельзя…

Опасаясь, что могу попасть в руки немецкого патруля, я всё равно продолжала ночные походы к сестре. В одну из ночей сестра рассказала, что через неделю после нашего сражения с немецкими офицерами их тела нашли в овраге, после чего на площади перед домом старосты были казнены несколько человек.

Немцы сначала пытались найти виновных, а потом, не добившись успеха, согнали жителей на площадь, вывели из толпы шестерых – покрепче да покрупнее – и повесили для острастки остальных. Наталье удалось избежать смерти – видимо потому, что жила одна и выглядела изможденной, наверное, немцы решили, что не под силу ей управиться с двумя крепкими молодыми немецкими парнями.

Возвращаясь под утро в госпиталь, я каждый раз всё сильнее ощущала, как мне неприятно помогать раненым немецким солдатам – они стали казаться чужими. Чужими по духу, манерам поведения, речи. Даже во взглядах я начала улавливать что-то высокомерно-пренебрежительное… Мне к тому времени уже перевалило за сорок, и они воспринимали меня как услужливую старушку, заботящуюся о молодых господах.