Двойная эмиграция

В кладовой работал строгий пожилой немец, который все вещи нумеровал и складывал в специальные картонные коробки. К каждой коробке он приклеивал лист бумаги с фамилией бойца, чтобы при выписке всё вернуть в целости и сохранности. В случае смерти бойца его документы и награды отправлялись в штаб, а вещи хранились в кладовой, и при случае передавались другим бойцам. В кладовой, конечно, хранилось и много оружия, но доступа туда не было…

Дней десять, наверное, уже прошло, а я всё ничего не могла сообразить. И вот подвернулся случай – привезли раненого офицера.

Когда его доставили в операционную, я находилась там одна – другие медсёстры и врачи были заняты: кто на операции, кто на обходах, кто помогал принимать раненых в других корпусах. Я торопливо мыла и обрабатывала инструменты, протирала специальным раствором стол и весь инвентарь, готовясь к следующей операции.

Изредка поглядывала на офицера. Он лежал на носилках, поставленных на низенькую кушетку, – санитары без ведома врача не решились переложить его на операционный стол.

Сначала офицер хотя и тяжело, но всё-таки дышал, а затем на какое-то время затих.

Заподозрив неладное, я бросила свои дела и подошла к нему поближе, чтоб проверить, жив ли он, и, если понадобится, сделать ему укол. В этот момент он вдруг открыл глаза и с такой силой ухватил меня за руку, что я вскрикнула от боли и рванулась в сторону. Офицер дёрнулся всем телом от моего рывка и полетел с носилок на пол. Носилки вслед за офицером тоже свалились с низкой кушетки, накрыв его собой.

Я бросилась к застонавшему от боли немцу, внезапно воскликнув по-русски: «О, господи!» – и, отшвырнув в сторону носилки, стала затаскивать офицера обратно на кушетку. Не знаю, почему у меня в тот момент вырвались слова на русском, а не на немецком языке – возможно, во время ночных посиделок с сестрой снова успела привыкнуть к русской речи. Я не на шутку испугалась, в душе надеясь, что офицер, находясь в полубессознательном состоянии, всё же не расслышал моего восклицания.

Кое-как затянув офицера на кушетку и старательно поправив на нём сбившуюся военную форму, я вздохнула с облегчением и присела на краешек кушетки, переводя дух… Офицер наконец задышал ровно, даже как-то осторожно, словно прислушиваясь к чему-то. Я успокоилась. И тут он чуть слышно прошептал:

– Русская?..

Я затаила дыхание… Он снова произнёс:

– Русская? Я же слы-шал…

Я взглянула на него. На меня в упор смотрели два хитро прищуренных глаза.