Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея

Судя по явно эротическому характеру стихов, которые он писал в этот период, Роберт определенно испытывал приступы чувственных желаний:

На ней сегодня плащ тюленьей кожи,

И жемчуг черный блещет там, где бедра мокры от воды,

Злой блеск как будто разгоняет пульс —

Покорности насилию сигнал.

Зимой 1923–1924 года Роберт написал, по его словам, «первую любовную поэму», посвященную той самой «прекрасной, милой леди, которая писала диссертацию о Спинозе». Он наблюдает за таинственной незнакомкой издалека, не пытаясь с ней заговорить.

Нет, я знаю, что Спинозу многие читали,

Даже я;

Многие скрещивали белые руки на груди,

Сидя над потемневшими страницами;

Многие оказались не в силах и на мгновенье

Выглянуть из священного сфинктера своей эрудиции.

А мне-то что?

Я говорю: ты должна прийти и увидеть чаек над морем,

Позолоченных закатом;

Ты должна прийти, поговорить со мной, объяснить,

Почему крошечные белоснежные облачка —

Похожие на шарики хлопка или, если угодно, на кружево,

Как я где-то слышал, —

Крошечные белые облачка так мирно плывут

По ясному небу,

А в это время ты сидишь, бледная, в черном платье, которое впору

Суровой аскезе Бенедикта,

И читаешь Спинозу, предоставив ветру гнать облачка,

А мне – тонуть в голодном исступлении…

Ну а что, если я забуду,

Позабуду Спинозу и твою непреклонность,

Позабуду все на свете, пока со мной не останутся

Лишь слабая полунадежда, полусожаленье

Да бескрайний морской простор?

Не решаясь завязать отношения, он вел себя отстраненно, надеясь, как говорится в поэме, что девушка сама сделает первый шаг: «Ты должна прийти, поговорить со мной…» Ощущал «полунадежду, полусожаленье».

Подобная смесь сильных эмоций, конечно, нередко встречается у юношей, недавно вступивших в пору половой зрелости. Однако Роберту никто не говорил, что такое происходит не с ним одним.

Раз за разом, испытывая душевную боль, Роберт обращался за советом к старому учителю. В конце зимы 1924 года он в большом «смятении» написал Смиту о переживаемом нервном срыве.

Это письмо не сохранилось, зато у нас есть ответ Роберта на ободряющее послание Смита. «Больше всего, на мой взгляд, меня успокоило то, – сообщал он Смиту, – что вы увидели в моем смятении определенное сходство с вашими собственными страданиями в прошлом. Мне никогда не приходило в голову, что положение человека, казавшегося мне столь безупречным и достойным подражания, может быть сравнимо с моим.