Столпы земли

– Спросить? Что ты имеешь в виду?

– Спросить епископа, что он собирается делать.

– Но как?

– Пошлем в епископский дворец письмо, – вслух размышлял Филип. Он посмотрел на Катберта. Тот пребывал в задумчивости.

– Это можно. Я то и дело посылаю гонцов. Одного могу послать и во дворец.

– Спросить епископа о его намерениях, – скептически заметил Милиус.

Филип нахмурился.

– Епископ нам ничего не скажет, – согласился с Милиусом Катберт.

Внезапно Филипа осенило, и, найдя решение, он взволнованно ударил кулаком о ладонь.

– Верно! – сказал он. – Епископ не скажет. А архидиакон скажет.

В ту ночь Филипу снился брошенный младенец, которого они назвали Джонатаном. Ребенок лежал на паперти часовни обители Святого-Иоанна-что-в-Лесу, и Филип служил в ней заутреню, когда из чащи вынырнул волк и крадучись стал пробираться к малышу через поляну. Филип боялся пошевельнуться, чтобы не нарушить торжественный ход службы и не вызвать нареканий со стороны присутствовавших там Ремигиуса и Эндрю (хотя на самом деле ни один из них не бывал в его обители).

Он хотел закричать, но, как ни старался, из раскрытого рта не вырывалось ни звука. Наконец он сделал такую отчаянную попытку, что проснулся. Дрожа всем телом, Филип лежал в темноте и слушал дыхание спящих монахов. Не сразу он понял, что увиденное было лишь сном.

С тех пор как Филип добрался до Кингсбриджа, он ни разу не вспомнил о Джонатане. Он принялся думать, как поступит с малышом, если станет приором. Тогда все будет иначе. Младенец, живущий в маленьком, затерявшемся в лесу монастыре, не привлекает особого внимания.

Если же его привезти в Кингсбридж, это вызовет переполох. С другой стороны, что в том плохого? А люди пусть чешут языки. Будь Филип приором, он был бы волен поступать, как заблагорассудится: мог бы взять в Кингсбридж Джонни Восемь Пенсов, чтобы тот ухаживал за малюткой. Эта мысль ему чрезвычайно понравилась. «Я непременно так и сделаю», – подумал было Филип, но тут же вспомнил, что, скорее всего, стать приором ему не удастся.

Дрожа как в лихорадке, он до рассвета лежал с открытыми глазами. Помочь себе он уже ничем не мог. Говорить с монахами было бесполезно, ибо страх перед Осбертом затмил их разум. Некоторые из них даже подходили к Филипу и, словно выборы уже состоялись, выражали свое сочувствие по поводу его поражения. Ему стоило немалых усилий сдерживаться и не называть их продажными трусами. Он лишь улыбался в ответ и говорил, что всякое еще может случиться.