Потаенные места

Бирюзово-серый шелковый персидский ковер, который она унаследовала от бабушки. Черная пишущая машинка «Ундервуд» и стопка дорогой бумаги высшего качества. Подобных вещей в Усадебной ферме еще не видели. Она создаст себе уголок прежней жизни, куда станет удаляться, когда реальность ее нового существования будет невыносимой. Возможно, она снова начнет писать, и это станет ее утешением. Газетная колонка Ирен – по сути, просто светские сплетни, хотя она и пыталась превратить ее в нечто большее, – с отъездом из Лондона, разумеется, прекратила свое существование.

Роман, который она начала, – любовная история – остановился на четвертой главе. Когда она пыталась продолжить его, то всякий раз замирала над пустой страницей – с пустой головой и чувством собственной бесполезности. Ирен бродила по комнатам дома, заставляя Флоренс, горничную, и Клару Гослинг, экономку, прятаться от нее, чтобы без помех выполнять свою работу. Они были неизменно вежливы, но излучали нетерпение. Основная часть дома была длинной и узкой, с низкими потолками и отслаивающейся штукатуркой. Комнаты следовали одна за другой вдоль коридора. Солнечный свет лился через окна на уютные ковры и мебель, изготовленные в одном из прошлых столетий. Половицы из вяза скрипели под ногами. Воздух, казалось, раздвигался перед ней, а затем снова смыкался, оставаясь таким же неподвижным.

Ирен вошла в кабинет, типично мужскую комнату с темными дубовыми панелями на стенах и кожаными корешками книг, стоящих в шкафах, где на некоторое время задержалась перед портретом родителей Алистера.

Алистер был очень похож на отца – в честь которого его назвали – и очень мало напоминал мать. Табита Хадли была невысокой серьезной женщиной с близко посаженными глазами и слишком маленьким ртом. На свадебном портрете она была одета в нарочито викторианское платье с обилием оборок, кружев и лент, но все равно выглядела мрачно. Ирен задавалась вопросом, что бы чувствовала Табита Хадли, если бы дожила до того времени, когда ее малыш стал подрастать, и увидела бы, как мало черт он у нее перенял. Сын был совсем на нее не похож. На одной из фотографий, которая была сделана, когда Алистеру было лет семь, он обнимал мохнатого терьера; и уже тогда на его лице проступали черты – правда, еще не совсем оформившиеся, – которые он должен был обрести, окончательно возмужав. Его глаза излучали теплый свет. Алистер-старший, наверное, был весельчаком, подумала она, или у младшего Алистера была добрая няня.