Третий батальон идет на Берлин

На ночь мы останавливаемся в таких брошенных деревнях.

Мы переночевали, позавтракали, я уже отдал команду «Выходи строиться», когда пришёл связной с первым взводом солдат Николай Демьянов.

– Товарищ младший лейтенант, а там старуха… одна.

– Где «там»?

– В чулане.

– Покажи.

Демьянов ведёт меня в холодный чулан. В чулане темно, крошечное окно-отдушина почти не даёт света. С трудом рассматриваю, что у стены стоит большая деревянная кровать, на кровати пёстрая перина, много ещё какого-то белья, одежды и из-под них выглядывает бледное костлявое лицо старухи.

Увидев нас, она вынимает из-под перины серые, высохшие руки и старается натянуть на лицо какую-то одежду, но сил у неё не хватает.

– Больная или старая совсем. Мы хотели её накормить, она ничего не говорит и не встаёт. Сволочи, сами удрали, а старуху бросили.

Рядом с кроватью большой кухонный стол. На нем много всякой грязной посуды, банки, корки хлеба.

– Вы больны? – спрашиваю старуху по-немецки. Она не отвечает, кажется, даже не слышит или не понимает моего вопроса.

Тёмные глаза её, какие-то неживые, чужие, пугливо бегают.

«Сумасшедшая», – невольно подумал я.

Баталов осмотрел полки чулана, посуду на столе, выдвинул ящики:

– Ничего ей есть не оставили. А кашу нашу съела. Вот в эту миску мы ей утром накладывали.

Нам нужно уходить.

– А как же её… Она даже ходить не может. – На мальчишеском лице Демьянова искренняя озабоченность. Я думаю об этом же, чувствуя, что не смогу уйти, не оказав старухе какой-либо помощи.

Но как и что сделать для неё, не знаю.

Вспомнил, вчера вечером, когда мы вошли в деревню, во дворе одного дома я видел двоих тоже старых женщин.

– Вот что, Демьянов, иди и разыщи кого-нибудь из тех старух, которых я видел вчера.

Он убежал. Срочных дел много. Я забыл о данном распоряжении. Услышал на дворе сумасшедший плач и крик женщины. Не понимая, что происходит, встревоженный, выскочил за ограду. Демьянов с ещё одним автоматчиком силой тащат к дому старую немку.

Яростно отбиваясь, она орет так, как только может. Увидев меня, солдаты останавливаются, немка замолкает, плача, о чем-то начинает просить меня, но я понимаю только её обращение:

«Господин офицер, господин офицер…»

Демьянов растерян, смущен; виновато докладывает:

– Товарищ младший лейтенант, мы ей объясняли, объясняли, она не понимает ни по-русски, ни по-немецки, а как с ней ещё…

Вокруг собирается вся рота.