Изгнанницы

– Заключенная, вам есть что сказать в свою защиту?

Эванджелина присела в книксене.

– Сэр, я не брала перстень… – И осеклась. Если уж на то пошло, она как раз-таки взяла его. – Украшение мне подарили; я его не крала. Мой… мужчина, который…

Не давая ей договорить, судья замахал рукой:

– Я услышал достаточно.

У присяжных ушло всего десять минут на то, чтобы вынести вердикт: виновна по обоим пунктам.

Судья поднял свой молоток, а затем громко стукнул им и объявил:

– Эванджелина Стоукс приговаривается к четырнадцати годам ссылки в заморские владения.

Бедная девушка схватилась за деревянную перекладину перед собой, чтобы удержаться на ногах. К четырнадцати годам? Может, она ослышалась? Эванджелина взглянула на присяжных. В глаза ей никто не смотрел. Судья зашуршал бумагами на своем столе.

– Вызовите следующего заключенного, – сказал он судебному приставу.

– Это все? – спросила она у стражника.

– Ну да, все. Австралия, значит. Будешь поселенкой.

Эванджелина вспомнила, как Олив сказала, будто ссылка – это пожизненный приговор.

– Но… я ведь смогу вернуться в Англию после отбытия наказания?

Ее конвоир рассмеялся: без тени сочувствия, но и не сказать чтобы зло.

– С другого конца света? Ха! Да туда уплыть – это все равно как на солнце отправиться.

Когда Эванджелина в сопровождении стражников ввернулась в Ньюгейтскую тюрьму и шла по темному коридору к своей камере, то заставила себя расправить плечи (насколько это позволяли скованные руки и ноги) и перевела дыхание.

Помнится, как-то давно она забралась на самый верх колокольни в Танбридж-Уэллсе. По мере того как девушка поднималась по винтовой каменной лестнице внутри лишенной окон башни, стены вокруг неуклонно сжимались, а ступени становились все круче; Эванджелина видела над головой просвет, но не представляла, сколько ей еще оставалось до самого верха. С трудом преодолевая очередной – с каждым разом все более тесный – поворот, она опасалась, что окажется зажатой со всех сторон, лишенной возможности пошевелиться.

Сейчас она испытывала ровно такое же ощущение.

Проходя мимо забитых заключенными камер, Эванджелина обратила внимание на обломанные ногти с темной каймой, которыми женщина вцепилась в железную решетку, и на большие глаза младенца, слишком слабого или больного, чтобы плакать. Слышала тяжелое буханье сапог стражников, приглушенное звяканье своих ножных кандалов.