«Рыцари чести и злые демоны»: петербургские учителя XIX- н. XX в. глазами учеников

Вот он пришёл раз мимо меня – ничего, два – тоже, только по его пристальному взгляду видно был желание убедиться, что действительно ли лежат около меня карты, и вот только на третий раз он бросается как тигр на жертву, и испуганно-искусственно-ласковым голосом произносит: «Что это у вас, карты-с!!» Убедившись в том, что это были действительно карты, он с быстротой схватывает их и тут же, увидя портрет, с ужасом отступая шаг назад, восклицает: «Что это-с?! Der Her Direktor!!!», и, как бы ужаленный, отскакивает от меня.

Портрет, значит, действительно был похож; мое художественное самолюбие торжествовало.

«Уж извините-с, – продолжает Аякс с той же искусственной лаской, – я должен-с, я обязан-с доложить об этом господину директору». И не смотря на то, что я ни полусловом не возражал ему и ни о чем не просил его, бессмысленно добавил: «Извините-с; это нельзя-с; не могу-с; я должен!; не могу-с». Затем застегнув свой вицмундир на несколько пуговиц и поправив причёску, он лисьими шагами с контрабандными тузами направился к квартире директора.

Через несколько минут он вернулся, видимо довольный таким честным отправлением своих воспитательных обязанностей.

Перед ужином пришёл Александр Филиппович, в руках его были злополучные тузы…Положение мои было щекотливое, только, конечно, не по части тузов, а потому, что я не знал как поступит в этом случае Александр Филиппович, и как он отнесётся к моему произведению, которое в сущности составляло карикатуру.

Подозвав меня, он спросил, указывая на рисунок, моя ли это работа, и, по получении утвердительного ответа, сказал: «Нарисуйте мне, пожалуйста, штучки две».

Коварный Аякс слышал это (глаза наши встретились) и должно быть не верил своим ушам, его лоснящаяся физиономия выражала полное недоумение; лицо его побагровело <…>

Кстати, вот и другой пример тактичности и находчивости Александра Филипповича. Между моими товарищами по одновременному со мной поступлению в гимназию и по классу был один милый во всех отношениях юноша лютеранского вероисповедания с немецкой фамилией, который почему-то сильно претендовал на кровного русского.

В силу такой его особенности, меткий взгляд лихих товарищей окрестил его кличкой «немца», что ему, конечно, весьма не понравилось и потому немудрено, что прозвище это не только постоянно возмущало юнца, но и сильно раздражало его, а вследствие сего оно постепенно укреплялось за ним и оставалось присущим ему навсегда.