Алламжонов виноват

Мой стремительный взлет продолжался девять лет. И это были годы труда на износ, без выходных и праздников, под руководством очень сурового перфекциониста, для которого была важна каждая мелочь. Либо ты делаешь идеально, либо ты никуда не годен. А еще я заметил за собой одну особенность, которая сопровождает меня всю жизнь – умение быстро и бесповоротно наживать врагов.

Через год я отлично ориентировался в информационной повестке МЧС. У меня всегда были новые идеи, которые нравились Парпиеву, а самое главное, я умел их воплощать.

Я не терпел, когда кто-то вмешивался, и с заместителями министра говорил на равных. Через год я уже считал себя специалистом, которого наняли, чтобы делать работу, которую он знает. Но окружение руководства почему-то всегда вмешивалось именно в мою деятельность, при этом я никогда не вмешивался в чужую. Это возмущало. Это все равно, что пригласить повара приготовить плов, а потом говорить ему под руку, что мало риса положил, много масла налил, то есть вмешиваться в процесс. Дождись, пока блюдо будет готово, потом критикуй, если не получилось. Но всем хотелось участвовать именно в процессе. Этого я и не терпел, поэтому все считали Комила Алламжонова слишком дерзким и неуправляемым. Ладно, если бы я был тупым и капризным, но я ведь делал свою работу, и отлично! Но все искали причину такого моего слишком «наглого» поведения.

Всем им было непонятно, почему Парпиев, с которым даже в правительстве разговаривали осмотрительно, кто никогда никого к себе не подпускал в приятели, очень замкнутый и не сильно дружелюбный, носится со мной, с почти ребенком.

Взял меня в МЧС, затем в Таможенный комитет, затем в Налоговую службу. Почему доверяет? Явно же родственники. Так родился слух, что я – племянник генерала, поэтому он и двигает меня по карьерной лестнице. Доказательства были «железными»: Парпиев из Андижана, его папа из Маргилана, мой дедушка из Ферганы, ну сразу же понятно, что он мне дядя. В Ферганской долине все друг другу родственники.

А все было просто.

Генерал был действительно очень жестким человеком, не любившим ни вранья, ни фальши, с трудом прощавший ошибки. У меня права на ошибку не было вообще. Он не признавал за мной ни личной жизни, ни свободного времени; он сам работал как вол, и считал, что и другие так же должны. И я работал. Я не мог его подвести, не мог сказать «не смогу, не сумею, мне не под силу» или, что устал, хочу домой, к маме. Я слушал его приказы и выполнял, не саботировал и не отлынивал.