Солдатами не рождаются

Пока она впопыхах переодевалась на кухне, Каширин ходил по передней и радостно и громко, чтобы она слышала через дверь, рассказывал, как им все задерживали переброску через линию фронта, потому что их захотел принять товарищ Сталин, потом сказали, что это отпало, а потом товарищ Сталин все-таки выбрал время и принял их прошлой ночью и, ни на что не отрываясь, расспрашивал до утра, а к вечеру был указ, а сегодня уже вручают ордена, и ночью некоторые полетят обратно.

– Наверное, и я полечу. – Каширин сказал это так же радостно, как и все остальное.

 – Правда, говорят, с посадкой вряд ли выйдет. Нашу Чертухинскую площадку немцы заняли. Ну ничего, спрыгну в районе лесной базы, летчики обещают прицелиться – плюс-минус пятьсот метров. Семнадцатый мой прыжок будет, считая довоенные.

Судя по его голосу, и то, что Чертухинская площадка занята немцами, и то, что придется прыгать с парашютом, нисколько его не смущало. После встречи со Сталиным он готов был лететь хоть к черту в зубы.

– Готова, – сказала Таня, выходя к нему.

Он ревниво осмотрел ее с головы до ног.

– Ничего, порядок. Только гимнастерочка великовата. Так мы и не пошили тебе подходящей гимнастерки…

– Пешком пойдем, – сказал Каширин, когда они вышли на улицу. – Времени впереди еще много.

– А вы заранее знали, что пойдете к товарищу Сталину? – спросила Таня по дороге.

– Был дан еще неделю назад такой намек.

– А почему мне не сказали?

– А потому, дочка, что ты еще не доросла такие вещи знать, – рассмеялся Каширин, блеснув во весь рот белыми веселыми зубами.

Когда он там, в тылу у немцев, командуя бригадой и утопая по самые глаза в черной густой бороде, называл ее «дочкой», а других «сынками», ей это совсем не казалось странным. Но сейчас сбривший свою знаменитую бороду Каширин был просто-напросто совсем молодой человек, старше ее самое большее года на три. И то, что он по-прежнему называл ее «дочкой», было так странно, что она посмотрела на него и рассмеялась.

– Чего смеешься?

– И как это вы только свою бороду решились сбрить?

– Сам не знаю.

Проснулся с петухами, спать от радости не мог. До Кремля еще четыре часа, за тобой заходить рано. Маялся, маялся, по гостинице ходил, зашел в парикмахерскую, а там как раз кресло свободное. Сел и сбрил. Плохо?

– Нет, хорошо, но только теперь дочкой меня больше не зовите.

– Ладно, буду звать сестренкой.

Он посмотрел на нее и улыбнулся.

– Нет, не смогу, привык: дочка и дочка! Терпи, пока не улечу.