Крестовская. Роман

– Ваши записные книжки… Уж простите за такое, но совершенно случайно я заглянул в них: они лежали раскрытыми на столе. И обнаружил, что заметки в них сделаны двумя различными почерками. Можете не отвечать, но просто интересно.

– Почему два разных почерка? Да потому что принадлежат двум разным людям – мне и моему другу, ныне, увы, покойному, Николаю Герасимовичу Помяловскому.

– Знаю, это тоже писатель, автор «Очерков бурсы» и повести «Мещанское счастье».

– Он самый. Очень талантливый был человек! Жаль, что рано ушел от нас, он мог написать много больше.

В том числе и «Петербургские трущобы»!

Маркузе изумленно поднял брови.

– Как это?

– Да очень просто! Вам как другу я могу довериться. Изначально замысел написать большой роман, исследующий жизнь трущоб, был его, Помяловского. Он даже приступил к его выполнению, написал несколько глав. Но его жизнь оборвалась слишком рано, ему всего двадцать восемь лет было, и он ничего не успел.

И я, будучи самым близким ему другом, подхватил его идею. И поверьте, в этом нет решительно ничего зазорного или предосудительного. Таково было предсмертное желание Николая, и я всего лишь следую ему. В определенном смысле это даже, если угодно, мой долг! Сам Николай так и сказал.

Такое признание было крайне неожиданно, поворот прямо как в «Петербургских трущобах». Маркузе жаждал подробностей.

– Расскажите же! – попросил он.

– Извольте, – сказал Крестовский.

Глава седьмая. Человек пропащий

Всеволод Крестовский на несколько лет был младше, чем Николай Помяловский. Были они выходцы из разных сословий: Крестовский происходил из дворянского рода, Помяловский – из духовенства, сын дьякона. Соответственно, когда первый в детстве постигал азы наук в одной из лучших столичных гимназий у лучших педагогов, второй занимался зубрежкой и подвергался «секуциям» розгами – так, на русский лад и сообразно со смыслом, переиначили слово «экзекуция» – в никчемной бурсе, духовном учебном заведении с жестокими нравами и плохой репутацией.

Однако же ни то, ни другое, ни третье не помешало им, при знакомстве в Петербургском университете, куда они оба почти в одно время поступили, сойтись в дружбе на почве любви к литературе.

Крестовский, по его собственному признанию, глядел в рот старшему товарищу и вообще находился под его влиянием.