Крестовская. Роман

 – Петербургские трущобы! Я все собирался приступить к сочинению прозаического произведения и размышлял, что может быть интересно читателю, размышлял и затруднялся с решением. Да трущобы же! Трущобы – вот что интересно! Вроде бы и рядом они, но обыкновенный читатель не знает, что в них творится, в этих притонах нищеты, преступности и разврата. Не знает, но все же весьма любопытствует! Хочется же, ах, как хочется пощекотать нервы чтением о грязи и зле! Ну, Николай! Ну, голова! Такую тему нашел!»

– Ну, Николай! Ну, голова! – Крестовский одобрительно похлопал друга по плечу.

 – Прекрасная задумка! Теперь-то ты, я чаю, забудешь о кабаках и возьмешься за писанье романа!

– Отчего же забуду о кабаках? – спокойно и уверенно возразил Помяловский. – Я продолжу в них бывать, но теперь со смыслом. Буду собирать материал для романа, изучать поведение их посетителей, записывать их жаргон. Где ж мне найти еще такую благодатную почву для изучения своих будущих персонажей, как не в кабаках? Они же все там налицо – воры, жулики, шлюхи.

Нет уж, как угодно, а теперь это в своем роде моя обязанность!

– Эвон как ты повернул! – Крестовский против воли расхохотался. – Ну и хитрец! А я и поверил, уши развесил, а ты просто причину для пьянства своего придумал!

– Да нет же! – воскликнул Помяловский. – Это вправду будет, клянусь тебе, исключительно в видах романа!

И действительно, в дальнейшем в подтверждение своих слов Помяловский с гордостью предъявлял Крестовскому свои записные книжки с заметками и зарисовками по следам визитов в притоны, полные всевозможного сброда.

Он даже создал несколько глав описательного свойства, которые тоже показал другу и о которых говорил, что они пойдут в середину романа.

– А начало?

– А начало я еще не придумал.

На этом, на неосуществленном начале, вся работа Помяловского над романом завершилась. Пьяница все-таки победил в нем писателя, кабаки же из благодатной почвы для изучения трущоб вновь превратились в места попоек. Прошло не так много времени, и он стал возвращаться из своих походов, не сделав ни единой записи, зато пьяный как сапожник и часто битый.

Стоит, однако, отдать Помяловскому должное, забросив роман, он все же в меру своих возможностей, слабых перед пагубной привычкой, взял себя в руки и принялся за написание «Очерков бурсы», мысль о которых давно лелеял.

А потом он смертельно заболел.

В данном случае речь не о белой горячке, как можно было бы предположить, хотя бы немного зная Помяловского.