Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе

Маккарти можно сравнить с величайшими нашими классиками, Мелвиллом И Фолкнером, и этот роман – его главный шедевр.

    Майкл Херр

Каждая страница «Кровавого меридиана» изложена неповторимым авторским голосом… Маккарти не столько пытается понять природу зла, сколько фиксирует его неизъяснимую реальность.

    The New Tork Times

Автор хочет поблагодарить Фонд Линдхёрста, Мемориальный фонд Джона Саймона Гуггенхайма, а также Фонд Джона Д. и Кэтрин Т. Макартур. Он также выражает признательность Альберту Эрскину, своему редактору, с которым работает уже двадцать лет.

I

Детство в Теннесси – Уход из дома – Новый Орлеан – Драки – В него стреляют – В Галвестон – Накогдочес – Преподобный Грин – Судья Холден – Скандал с дракой – Тоудвайн – Поджог постоялого двора – Побег

Вот он, это дитя. Он бледен и тощ, в тонкой и драной полотняной рубахе. Ворошит огонь на кухне. За окном темные вспаханные поля с лохмотьями снега, а дальше – еще более темный лес, где пока находят пристанище последние волки.

Племя его рубит дрова и черпает воду[1 - Нав 9: 23. – Здесь и далее примеч. перев.], но вообще-то его отец – школьный учитель. Отец лежит пьяный и бормочет стихи поэтов, чьи имена позабыты. Мальчик съежился у огня, наблюдает за отцом.

Ночь, когда ты родился. В тридцать третьем. Леониды, вот как их называли. Господи, ну и звездопад тогда случился[2 - Леониды – метеорный поток, появляющийся в ноябре со стороны созвездия Льва. Во время метеорного дождя 1833 г. в течение часа, по некоторым оценкам, наблюдалось более 100 000 метеоров.

]. Я все искал черноту, дырки в небесах. На этой кухонной плите с ковшом Большой Медведицы.

Четырнадцать лет матери нет в живых – тот, кого она выносила, свел ее в могилу. Отец никогда не произносит ее имени, и дитя не знает, как ее звали. В этом мире у него есть сестра, которую ему больше не суждено увидеть. Он смотрит, не отрываясь, бледный и немытый. Он не умеет ни читать, ни писать, и в нем уже зреет вкус к бессмысленному насилию. Лицо его – сама история, это дитя – отец человечества.

В четырнадцать он сбегает из дому. В его жизни больше не будет промозглой кухни в предрассветной мгле. Никаких дров и лоханей. Он отправляется на запад, аж до Мемфиса, одинокий путник на плоском пасторальном ландшафте. Негры в полях, худые и сутулые, пальцы их – как пауки среди коробочек хлопка. Тайное моление. На фоне блекнущих солнечных фигур, которые движутся на бумажном горизонте в не поспевающих за ними сумерках.