За то, что дорого

Скорей всего стервятник, высматривающий добычу. Хорошо было ощущать себя молодым, полным сил и задора для встречи с неприятностями, если таковые ждали меня впереди. А, впрочем, я и не сомневался, что они меня ждут. Хотя, если честно, Дикий Запад учил ровно и спокойно воспринимать как неудачи, так и радости. Мои родители тоже учили меня этому и, вне зависимости от того, что происходило, говорили, что надо шагать по жизни с гордо поднятой головой. Я всегда так и делал. Даже сейчас, когда приходилось тащить в руках тяжелое седло и чувствовать, как солнце с каждым шагом, постепенно отнимает у тебя энергию.

Это происходило сейчас. А раньше…

Раньше аппалуза неожиданно споткнулся и, низко нагнув голову, зарылся носом в землю. Перед тем, как вывалится из седла, я машинально выдернул ноги из стремян и бросил поводья. Через долю секунды, потеряв шляпу, я кубарем покатился по сухой, жесткой траве. Падение на мгновение оглушило меня, но, когда я наконец принял сидячее положение, пыль еще не успела осесть.

Я несколько раз чихнул, встал на ноги, поднял шляпу и сбил с нее грязь, похлопав своим весьма непрезентабельным на вид головным убором по колену. Надевая шляпу, я услышал, как за спиной пытается подняться с земли моя лошадь. Я обернулся, и у меня упало сердце.

Перепачканный в грязи аппалуза тяжело и безнадежно бился в попытках встать на ноги. Лежа на боку, Тогги приподнял голову и посмотрел не меня долгим, терпеливым взглядом. Его три копыта вновь стали скрести твердую, горячую от солнца поверхность дороги.

Четвертого копыта я не видел, но, только сделав один шаг в сторону лошади, уже знал, что произошло. Когда я подошел поближе, моя надежда на чудо не оправдалась. Угодив в нору суслика, аппалуза сломал переднюю левую ногу.

Я стоял и просто смотрел на него, а где-то внутри у меня бушевали злость и жалость, ибо я очень хорошо знал, что ничем не могу помочь своему лучшему другу… И от этой мгновенной беспомощности хотелось выть.

Я проклинал самого себя, работу и того дурацкого суслика, который вздумал вырыть себе здесь нору. Сыпал проклятиями, понимая, что просто оттягиваю неизбежный момент.

Я медленно опустился возле Тогги на колени и погладил его по шелковой пятнистой шее. Я прощался с товарищем…

Здесь, на Западе, для любого человека лошадь означала абсолютно все. Здесь могли простить убийство женщины, но без каких-либо разговоров вешали любого конокрада.