Шедевр

Его лицо мне ни о чем не говорило, я не знала, о чем он думает и что чувствует, но вдруг поймала себя на мысли, что за сегодняшний день он пока не произнес ни одного слова.

– Может, хотите что-то еще? – услышала я чей-то голос рядом с нашим столиком и перевела взгляд с Норина на официанта, стоящего рядом с нами.

– Нет, спасибо. То есть, да. Вы не помните тут одну женщину пожилую, она приходит сюда по воскресеньям?

– Миссис Фердж, да?

– Да, она! Не знаете, где она сегодня?

– А, я помню вас, вы как-то с ней сидели вместе, верно? Вы ее знакомая?

– Ну в общем…

– Миссис Фердж скончалась две недели назад, мне очень жаль.

Мы сами только на прошлой неделе узнали. Ее соседи зашли сюда и рассказали. Так что…

Я вздрогнула от звука бьющегося стекла, и поняла, что Норин выронил свою уже пустую кружку. Он лишь посмотрел на разбитые осколки с некоторым удивлением, будто никогда не видел подобного явления.

– О, не переживайте, я сейчас уберу, – принялся успокаивать его официант, хотя Норин не извинялся и даже не шелохнулся.

Он поднял на меня глаза, и мне показалось, будто кто-то снова только что погиб прямо на его глазах. Если я испытывала шок и печаль от неожиданной новости, то я не бралась сказать, что чувствовал он, потому что такого смятения чувств на лице я не видела ни у одного человека до этого момента.

Мы перебрались в небольшой парк и сели на скамью в тени под деревом. Некоторое время мы просто молчали, и я совершенно не знала, что сказать, однако Норин заговорил первым:

– Много в природе чудес, \ Но нет ни одного, чудесней человека.

\ Он под вьюги мятежный вой \ Смело за море держит путь.

– Что? – не понимающе переспросила я.

– Софокл, – просто пояснил он, глядя чуть расширенными глазами куда-то в воздух. А потом заговорил в никуда, будто объяснял самому себе. – Это бабочка. Мерзкая красота. Смерть бывает такой красивой…

Я в шоке и недоумении открыла рот, но прежде чем что-то сказать, задумалась. Смерть, которая принимает в свои объятия людей, проживших должно быть в целом счастливую жизнь, успевших повидать многое и, может, еще больше оставить после себя, она вызывает… огорчение.

Это где-то посередине между горем и восхищением. И она действительно вызывает уважение. Раз мы можем уважать достойную жизнь человека, почему нельзя уважать его достойную смерть?

Я взяла руку Норина в свою и тихо спросила:

– Ты снова потерялся? Где ты сейчас?

– Перекрашиваю стены. Я другой.