Шедевр

Джазовый мотив дождевой музыки и прохладный шепот ветра напомнили мне Рождество 1923-го, когда впервые собралась почти вся наша семья, имея в виду под всей семьей бабушку Лоиз, в честь которой назвали меня, тетю Клару, мамину сестру, с ее мужем Энтони, моих двоюродных брата Фрэнка и сестру Меган, моих родителей и меня, и мы тогда пили тети Кларин молочный коктейль с банановым пирогом, был уже поздний вечер, за окном при свете уличного фонаря падали хлопья снега, а в теплой уютной комнате с камином играл папин старый патефон.

Сейчас я испытываю то же блаженство, только вот мы с Норином под дождем танцуем вальс с зонтом в руке.

Когда я проснулась на утро следующего дня и, приняв горячую ванну, спустилась к завтраку, на столе стоял ежедневный ритуал – стакан молока, – а рядом лежал перевязанный бантом пакет. Растягивая мучительно-сладостное предвкушение чего-то нориновского, я стала неторопливо завтракать, положив пакет на колени и еще не зная, что там лежит огромнейшая иллюстрированная энциклопедия бабочек вместе со стихом.

Мы ждали начала истории, и я просматривала учебник в поисках интересных иллюстраций. Класс еще пустовал, и у нас было минут пять, чтобы заниматься своими делами.

– Что это? Стих? – спросила Сесиль, заметив листок бумаги, выпавший из моей тетради. Я ничего не ответила и почему-то даже позволила ей взять его в руки и прочесть вслух:

– «Распустившись, цветок лепестки превратил//В бабочки крылья, чтобы успеть//Свободу полета познать, но забыл,//Что он – мотылек.

И хватит ли сил//У мотылька от огня улететь?». Ничего что-то я не поняла.

Меня вовсе не рассердила непонятливость Сесиль. Может, потому что я и сама до сих пор бьюсь над стихом, а может, потому что это его стих, его мысли, а они находятся за гранью привычного понимания. А может, просто потому, что стих про меня, и понять должна его я. Я придвинулась к ней и ткнула пальцем в строки:

– Цветок, допустим, розовая радиола как символ светского общества, превратился однажды в бабочку, чтобы освободиться от правил, но проблема в том, что этот огонь притягивает бабочку, как мотылька к свету.

Вот и вопрос, сможет ли бабочка все-таки улететь или вернется к огню и сгорит?

– Господи, а нельзя все проще сказать? Никогда не любила литературу, – она вернула мне листок. – Где ты его откопала? Сама что ли написала?

– Ну прямо! Разве я так могу?

Пока мы говорили с ней о стихе, перерыв уже закончился, и прозвенел звонок.