Обратный отсчёт. 116 дней до атомной бомбардировки Хиросимы

Что бы ни планировал враг, американская наука достойно примет любой вызов», – писал Рузвельт[13 - Franklin D. Roosevelt letter, dated June 29, 1943.].

Сейчас, когда Оппенгеймер готовился к траурному собранию, он прекрасно знал, что кое-кто из ученых продолжает сомневаться в проекте создания атомной бомбы. Недавно такие влиятельные физики, как Лео Силард, стали заявлять о нравственном неприятии самой возможности использования ее в военных целях. Силард составил петицию и начал сбор подписей тех, кто считал так же.

Но в этот день Оппенгеймер хотел, чтобы все споры были на время отложены. Он закончил писать поминальную речь уже глубоко за полночь, а утром увидел, что его сад, улицы и весь город оказались покрыты снегом. Физик Моррисон позже назвал этот снег «небесным утешением»[14 - Smith and Weiner, Robert Oppenheimer: Letters and Collections, p. 287.].

Обычно оживленные улицы были пустынны. Как и вся Америка, Лос-Аламос погрузился в траур. Но на мостовой перед кинотеатром снега не было – его вытоптали сотни людей, ожидавших сейчас внутри.

Джонс встретил Оппи у дверей и проводил в зал. Тот снял и вручил ему свою знаменитую замшевую шляпу.

Оппенгеймер медленно поднялся на сцену, и толпа, плотно заполнявшая ряды деревянных скамеек, притихла. Тем, кто знал Оппи уже давно, он показался вдруг таким же хрупким, каким был в молодости, когда блистал в Калифорнии. Многим из присутствующих, Джонсу и Моррисону в том числе, пришла мысль, что, возможно, это означает конец проекта.

Оппенгеймер замер на фоне приспущенного звездно-полосатого флага и какое-то время стоял молча. Затем очень тихо, почти шепотом, он начал свою поминальную речь, которая должна была приободрить тысячи сотрудников Лос-Аламоса.

– Три дня назад, когда мир узнал о смерти президента Рузвельта, многие из тех, кто никогда не плачет, плакали; мужчины и женщины, не привыкшие молиться, возносили молитвы Богу.

Многие из нас взглянули в будущее с глубокой тревогой; многие из нас ощутили неуверенность в том, что наша работа будет доведена до конца; все мы вдруг вспомнили, насколько это драгоценная вещь – масштаб личности одного человека[15 - Там же, с. 288.].

Нам выпало пережить годы величайшего зла и ужаса. Рузвельт был нашим президентом, нашим главнокомандующим и нашим лидером в самом настоящем, неискаженном значении этого слова.