Вразумление Господне. Историческая и современная проза

Уловив быстрый взгляд пришельца, оценивающего окружающую обстановку, батюшка густо покраснел, точно его уличили в чем-то недостойном. Казалось, ему стал мешать его рост, и он сгорбился, как подросток, быстро отряхивая чистенький подрясник. Из дверей начали показываться одна за другой любопытные мордашки, измазанных в еде детей. О чем-то весело лопоча, они с интересом смотрели на незнакомца и указывали на него пальчиками.

Священник, опомнившись, прервал неловко затянувшуюся паузу и взволнованно произнес:

– Благодарю за визит, я к Вашим услугам.

– Да вот, святой отец, захотел поговорить, – ответил неспешно купец, – видя твою крайнюю нужду, решил простить тебе долг в обмен на твои молитвы до конца дней. Согласен?

Батюшка подумал сначала, что купец приехал требовать долг, а тут… Он даже растерялся, провел рассеянно рукой по переносице, поправил волосы на голове. И вдруг степенно, довольным баском, прогудел:

– Безусловно, согласен, сын мой. Может, закрепим этот договор хартией?

– Не стоит, я верю тебе, отец мой, договорились.

Когда победоносно сияющего Оранция угостили слабеньким виноградным вином, он поморщился, но выпил. «О, где я нахожусь? Что за женщина подала поднос с угощением? Это же служанка, не спутница иерея. Волосы не ухожены, платье, как половая тряпка… А впрочем, они друг другу под пару».

Обрадованная супруга священника улыбнулась. И внезапно превратилась в очень милую женщину. Просто ее убивали заботы. Она устала экономить, считать каждый грош. Ни в доме, ни на детях, ни на супруге, ни на ней нет ничего приличного.

Живут почти впроголодь. А ведь она еще так молода… Наконец-то забрезжила надежда. Они расплатятся сейчас со всеми долгами, заткнут много дыр и возвращать никому ничего не надо будет. И ее можно понять, она почти высохла от хронического безденежья.

– Да хранит Вас Господь! – благодарно шептала она удалявшемуся посетителю. Глаза ее излучали тепло и признательность. Отец Иоанн удивился, бросив на нее внимательный взгляд: «Да ведь она еще так молода, хороша и добра.

И я гублю эту голубку своим неумением прокормить семью…» От горьких, пронзительно-жгучих мыслей у него защемило сердце. Улыбка сбежала с лица и, побледнев, он сел в кресло. А дети все еще весело шумели, но притихшая мать гладила их и уговаривала успокоиться.

Наутро на Божественной литургии иерей помолился за своего благодетеля и на проскомидии вынул за него частичку из просфоры о здравии. А вечером, придя домой, занемог.