Академия родная

Генерал потрепал по-отечески Леху по плечу: глядите, какой молодец – первый семестр ещё не отучился, а уже смотри-ка, решимость демонстрирует!

Леха же, не конфузясь под недоуменными взглядами корифеев-нейрохирургов, этак бодренько заявляет:

– Товарищ генерал-майор, разрешите доложить! У больного цистицерк мозга! Докладывал курсант первого курса Алексей Гапликов.

Высокие чины ухмыльнулись, похоже, они уже лет двадцать, как забыли слово «цистицерк». Генерал с иронией спрашивает:

– Курсант, в двух словах объясните нам, а что это?

А Леха с детской наивностью и отвечает:

– Ну, товарищ генерал, глиста такая… Только вот по-латыни я забыл…

Под общий смех стоящих рядом полковников генерал, слегка иронизируя, говорит:

– Ладно, курсант, свободны.

Как вспомните, тогда нас и просветите!

Прошло дня четыре. Была у нас лекция по нормальной анатомии, читал генерал-майор Дыскин. Вдруг в середине лекции появляется в дверях профессор с кафедры патологоанатомии и Дыскина пальцем подзывает, вроде как на пару слов.

Тот подошел на секунду, что-то краткое выслушал, а затем объявляет:

– Курсант Гапликов, пройдите в секционный зал. Там вам начальники кафедр Нейрохирургии и Патанатомии цистицерк мозга показать хотят.

Вот и оказался Лехин диагноз единственно верным. Вскрытие подтвердило. Генералы-профессора его правоту признали. Случайность? Пожалуй, да, но только в какой-то степени. Потому что Леха впоследствии стал отменным диагностом. Взять хотя бы тот факт, что через двадцать лет преподаватель и учёный Алексей Гапликов свои полковничьи погоны на ТУВе получал (кафедра терапии и усовершенствования врачей).

И, кстати, был известен своим лояльным отношением к курсантам-первогодкам, отрабатывающим у него санитарную практику.

Интеллигентный разговор

Вообще-то нам с начальниками кафедр везло. Несмотря на свои лампасы и папахи, советская профессура вызывала уважения куда больше, чем страха. Но страха тоже хватало. Вспомнить хотя бы интеллигентнейшего начальника кафедры биофизики генерала Самойлова.

За его белую кость и голубую кровь (голубую не в новом, а в стародворянском смысле, так как с ориентацией у Владимир Олегыча все было нормально), за предельную вежливость и снисходительное отношение к «маленьким», то есть к курсашкам-первоклашкам, мы его почитали. Хоть за глаза и звали Сэмом, но, как сейчас принято говорить, дядя был в авторитете. От Сэма никто никогда и ни при каких обстоятельствах грубого слова не слышал, а уж тем более матюка.