Лель, или Блеск и нищета Саввы Великолепного

– Чего ты боишься?

– Слышишь? – Вдалеке – как раз там, где была дубовая роща, хлопнул выстрел. – У него ружье.

– И что из этого? Подумаешь – ружье. Николай Семенович, что нам какие-то ружья! Мы и не в таких переделках бывали, – воззвал он к Кукину, хотя имел в виду кого-то другого, более подходящего на роль сподвижника по опасным переделкам. – Как мы когда-то в Персии, а? Лихие янычары! Башибузуки!

Кукину не доводилось бывать в Персии, но он из мужской солидарности поддержал Савву Ивановича:

– Да, есть что вспомнить…

– Уж янычары-то… надо бы знать.

– А что янычары? Мне в гимназии на истории хорошо спалось. А в Горном корпусе мы сами, как янычары, строем ходили.

– То-то и видно, что ты проспал всю Османскую империю.

– Ах, это! Зато я в математике кое-что соображал.

Хлопнул еще один выстрел, и показался голубоватый ружейный дымок.

– Савва, прошу тебя. Не испытывай судьбу. Эта встреча нам ни к чему!

Испробовав все средства повлиять на жену, он сдался.

– Ну хорошо. Оставайся здесь, а мы скоро…

– Я одна не останусь. Это жестоко – меня здесь оставлять.

– Всего пятнадцать минут. Можешь взять мои часы и заметить время… – Он достал из кармана и протянул ей часы на серебряной цепочке, но Елизавета Григорьевна отпрянула и завела за спину руки.

– Умоляю. Я тебя не пущу.

– Не бойся. Ничего не случится. В конце концов… – Савва Иванович хотел напомнить о своем револьвере, но вовремя осекся, понимая, что это вряд ли успокоило бы жену.

– Возможно, он пьян или не в себе. Что тогда?

– Возможно всякое, но потенциальное бытие – еще не бытие. – Савва Иванович сам не ожидал от себя такой философской глубины и призвал всех воздать ему должное: – Каково сказано! Истинный Гегель!

– Не Гегель ты – Меркуцио, который ломался, кривлялся, паясничал, а его убили.

– Как ты любишь Шекспира!

– Я тебя люблю и не переживу, если с тобой что-нибудь случится.

– Уверяю, ничего не случится, и я не Меркуцио. Во всяком случае, паясничать не собираюсь. Ну все, все… Хватит! – Савва Иванович спрятал часы, тем самым ставя точку в затянувшихся и бесплодных переговорах. – Прости. Мы отбываем.

Он бодро выступил вперед. А Кукин, тоже изрядно напуганный выстрелами, понуро поплелся следом – поплелся, как закованный в цепи невольник.