Ельцин

Осенью 1995 года на пресс-конференции Ельцину прислали записку: «Думаете ли вы о Боге, Борис Николаевич?»

Ельцин удивленно переспросил:

– О чем?

Его тогдашний пресс-секретарь Сергей Медведев повторил:

– О Боге, о великом. Это записка от тверских журналистов.

Ельцин ответил охотно:

– Вчера полдня только о Боге и думал. Был на богослужении, потом участвовал, хоть и немного, значит, в крестном ходе. Потом был, значит, на крестинах своего внука, успел под самый конец, чтобы, не дай бог, без меня другим именем не назвали.

И только, понимаешь, отец Георгий хотел имя назвать, я говорю: «Глеб», и он сказал: «Глеб». И все, и на этом дело закончилось… Конечно, думаю.

Медведев обратился к залу:

– Еще вопросы?

Ельцин проявил инициативу:

– Ну дайте девушке, уж вся извелась, понимаешь.

Медведев попросил другого журналиста потерпеть:

– Уступите девушке? Уступает девушке.

Корреспондентка петербургского телевидения спросила Ельцина:

– Борис Николаевич, в народе есть свое представление о российском президенте.

Ну общеизвестно, что крепкий политик, сибирский мужчина, семьянин, теннисист, а что бы вы сами добавили к этому?

– Что, и негативные стороны тоже говорить?

– Нет, просто как вы думаете, что бы вы сами добавили, чтобы образ получился цельный?

– Нет, я согласен с тем, что вы сказали.

Журналисты расхохотались и захлопали.

Профессиональный политик по определению циничен, иначе он едва ли добьется успеха.

– Ельцин был равнодушен к горестям и трагедиям жизни? – обращаюсь я к Андрею Козыреву.

– Я был очень близок с ним в первую чеченскую войну, – отвечает Козырев, – и видел: он чудовищно переживал, видя гибель гражданского населения, разрушения. Другое дело, что в нем политик и администратор всегда брали верх над личными переживаниями. Но только незнающие могут говорить, что ему все было безразлично. Никакого цинизма в нем не было. В нем была политическая рациональность.

– Но Борис Николаевич так легко расставался с самыми близкими людьми, что создавалось ощущение, будто он вовсе не способен испытывать обычные человеческие эмоции.

– У него личные привязанности не довлели над политической целесообразностью, как он ее понимал. За это его можно критиковать, но политик такого плана должен ставить во главу угла дело, а не личные отношения. И я бы мог сказать: мы пять с лишним тяжелых лет были вместе, и вдруг он меня сдает… Но я понимаю, что он руководствовался только политическими интересами.