Тайна летящего демона

Ласки он от отца сроду не видывал, поэтому и вздохнул с облегчением, когда и он его оставил, заболев чахоткой в 1884м. Одна собака, будучи щенком, была к нему ласкова и дружелюбна. От людей он хорошего не видывал, да и без надобности было это, как он полагал, он как-то даже страшился участия человеческого в судьбе своей. От отца помнил только одно: «Куда бы ни пошел, прикрепляйся к Сударю, он в грязь не пойдет, чай, не человек».

А что же сейчас, как быть-то? Что делать-то?

– Михаил Александыч, родимый, позвольте сыскать мне его сегодня, а?

– Да что ж, я тебя, Потап, держу? Не держу ведь, свободен ты от рождения, – Врубелю и смеяться хотелось, но и пожалеть Потапа, намного старше самого себя, надобно было.

Обещал отцу заботиться. Как тут, позаботишься, самому не на что прокормиться, вот и Сударь, оттого и сбежал, видать, что в миске пусто каждый божий день. Но пальто, откуда? И чье? Михаил почесал за ухом, пытаясь вспомнить сегодняшний сон-видение. Старуха , кольцо…Да и у старухи ведь похожее пальто было, нет, не может быть. Хотя, черт знает.

Весь день проходил в каком-то забытьи, как не с ним, а с кем еще происходило.

На следующий день, с раннего утра, сходили с Потапом к ростовщику, показывать работы, какие остались: немного мозаики, наброски в другом масштабе, чтобы прибросил, авось и решится украсить каминную. За два с полтиной согласился, только оплату на завтра перенес. Пришлось опять в булочной Настасью Филипповну писать, уж очень она лелейно к Михаилу относилась, и картины его восхваляла, только вот не брала, а за хлеб, да выпечку разную из своего магазина, да простокваши всегда изволила дать, да сколько Врубель пожелает.

Вот и приноровился Михаил, и Потапу, и Сударю что будет домой принести.

Потап после вторичных поисков вернулся домой ближе к вечеру. Жара в это время стояла и ночью, одно радовало – пыль от повозок сбилась, из гостей, видать, уж все по домам воротились. Как только Потап зашел, Михаил понял, все, Сударя не будет. Весь чумазый, изреванный, красный на морду лица, опухший, но и навеселе вроде.

Даже побить от земли лелейные, барином подаренные туфли лакейные, лаковые, вечно любимые, и те не побил друг о дружку, по какой-то грязи испачкал, а стоит и гогочет, видать, совсем свихнулся от потери.

– Михаил Александыч, Александро Александыч, – перебирая знакомые ему с детства слова, он все еще раздумывал, сымать ботинки, али обрадовать с крыльца.

– Потап, – как можно более серьезно обратился к нему Михаил.