Происшествие в городе Т

Почему же господин Эн возненавидел губернатора, какие у него были причины на то? Во-первых, потому что он – губернатор, ведь во фразе, которую выкрикнул господин Эн, прямо указывается на то, что граф Можайский занимает чужое, ему не принадлежащее место. Возможно, это место и есть место губернатора? Кстати, сам граф нервничает именно по этому поводу.

А вдруг это место мужа Елены Павловны? Она еще достаточно молода, хороша собой, брак с губернатором – это брак по расчету, вне всяких сомнений. И действия напавшего на губернатора господина Эн по своей необъяснимости напоминают или действия сумасшедшего, или влюбленного.

Так, что еще в поведении господина Эн кажется необычным? Конечно же, его осведомленность. Он знает, когда вернется губернатор, и знает это почти точно. Ведь не мог же он, в самом деле, весь день слоняться у дома, поджидая свою жертву. Ну, а поскольку в течение дня никаких инцидентов возле губернаторского дома не произошло, значит, появился там господин Эн незадолго до возвращения его превосходительства домой.

Кто сообщил время? Тот, кто это время мог знать, а это уже само по себе предполагает сообщника. Но когда закончится карточная игра, сказать трудно, она ведь могла продолжаться всю ночь. Никто не мог знать точного возвращения губернатора, и тем не менее незнакомец появился там вовремя, как будто бы кем-то предупрежденный. Он живет в одном из соседних домов? Нет, в таком случае Щеколдаев, да и кучер, тоже знали бы его в лицо.

А если это кто-то из прислуги? Влюбленный лакей? Это маловероятно, хотя на заметку можно взять. И что же тогда остается? Только одно – господин Эн следил за губернатором, ну и делал это не пешком… пролетка? Экипаж может остановиться на Изрядной и простоять там хоть полдня, и никто не обратит на него внимания, в том числе городовой. Что же, вполне правдоподобно, нужно будет опросить дежурившего тогда городового на предмет незнакомых экипажей.

* * *

Фома Фомич, долго сидевший истуканом, пошевелился, потер ладонью лоб, до хруста в спине потянулся и вынул из правого верхнего ящика стола толстую, уже изрядно потрепанную тетрадь. Открыл приблизительно на половине и синим, остро отточенным карандашом стал быстро писать. Временами останавливался, приложив тупой конец карандаша к подбородку, смотрел в потолок, говорил вслух: «Так!» – и продолжал писать.