Мама мыла раму

Но мне тем не менее твердо запомнилось, что именно эта фраза была напечатана когда-то в школьных прописях. Там, впрочем, даже и без покусанной осой «Зои» было полно примеров, отмеченных повышенной депрессивностью, тревожностью и прочим «нуаром». Например: «Полина плачет», «Гоша ушибся» или «У Нюры рана».

Еще, кстати, и поэтому, а не только по причине своего неисправимо кошмарного почерка, я ненавидел уроки чистописания.

5.

Саша Смирнов сломал ногу

Вот и снова этот Смирнов.

У меня и на самом деле был приятель детства с таким именем. Потом, по мере своего непредусмотренного появления в различных моих текстах он все больше превращался в персонажа полуреального, полубеллетристического, становился постепенно обобщенным, собирательным «другом детства». Этот условный «Смирнов» фигурирует не только в этом тексте, но и во многих последующих. Но в этом он появляется впервые.

В общем, реальный Саша Смирнов действительно однажды сломал ногу, спрыгнув с сарая.

И я при этом присутствовал.

Мне в детстве казалось – видимо, по аналогии с разными детскими болезнями, которыми мы все болели по очереди, заражаясь друг от друга, – что есть какой-то фатальный набор неприятностей, избежать которых не представляется возможным.

«Вот Смирнов уже сломал ногу, – с тоскливой безысходностью размышлял я, – а я все еще нет». Или «У Мишки уже была операция по поводу аппендицита, а у меня нет».

И эти рассуждения наполняли – к счастью ненадолго – фатальной тоской и тревогой мою, в общем-то, постоянно готовую к веселью душу.

Кстати, ни перелома, ни аппендицита у меня до сих пор не было. Хорошо бы, чтобы и дальше как-нибудь обошлось без этого.

6.

Боря Никитин разбил голову камнем

Ну, та же, в общем, история.

Боря Никитин – второй мой дружок. Не такой прославленный мною навесь белый свет, как Смирнов, но тоже не из последних.

7.

Пошел дождь

Это так же, как с «Дул ветер».

8.

Брат дразнил брата

Мой брат был на девять лет старше меня. Поэтому я помню его всегда взрослым, то есть с пятнадцати примерно лет.

Он, конечно, меня любил. Но, как говорится, странною любовью, свойственной подросткам по отношению к такой мелюзге, как я.

Любил, защищал, но и ужасно издевался. И очень дразнил, доводя до слез.