Григорий Отрепьев

Но кто стоял за самозванцем? Каково имя этого мерзавца, дерзнувшего на государя своего? Годунов принялся мысленно перечислять имена всех тех, кто обладал хоть какой-то властью в монастыре. Вообще, заговорщиком мог стать любой, тот же Иов. Но нет, патриарх слишком умен и хитер, нет, не мог он поддержать самозванца. Тогда кто же? Снова раздался звон колоколов, народ на площади повалил в храм, крестясь перед его воротами.

Годунов отошел от окна и устало сел в резное кресло с золотыми ручками. Вдруг к нему, чуть ли ни бегом, ворвался командир стрельцов и с поклоном сказал:

– Государь, заставы поймали некоего человека, который рассказал, будто бы сам провел беглецов на границу с Литвой.

– Что?! – царь вскочил на ноги и, подбежав к командиру, спросил. – Где его поймали? Кто он?

Командир достал завернутый лист бумаги с печатью и ответил:

– Тут все подробно написано, мой повелитель.

– Я хочу знать здесь и сейчас, кто этот человек, каких беглецов и куда он провел?!

– Того бродягу, что изловили заставы, звать чернец Пимен, что из новгород-северского монастыря.

Он-то и рассказал, будто сам лично провел троих монахов из Москвы до первого литовского села, а затем вернулся назад, но по дороге был пойман.

– А он не сказал, что за монахи такие были? – ровным голосом спрашивал Годунов, хотя сам внутри весь трясся.

– Да, сказал. Два постарше, третий совсем молодой, не больше двадцати лет. Тех, которые постарше, звать Варлаам да Мисаил.

А молодого зовут Григорий, живший в Чудовом монастыре.

– Григорий?! Не тот ли это малый, что был некогда при патриархе Иове?

– Государь, прошу простить меня, но чернец Пимен больше ничего не мог сказать. Он даже не знал, куда и зачем шли те трое в Литву.

– Ясное дело. Скрывались от царской рассправы, – ответил Борис и усмехнулся, только радости не было.

Отпустив командира стрельцов, царь стал ходить взад-вперед, рассуждая сам с собой: «Значит, в Литву убежал собачий сын.

Ну ничего, изловлю тебя и там!»

В висках снова появилась боль. Морщась от нее, Годунов скинул шапку Мономаха и пошел к себе в покои. Проходя мимо большой деревянной двери он остановился и прислушался: из комнаты доносился приятный женский голосок, поющий песню о любви. Царь прислонился к двери и закрыл глаза, по его щеке покатилась слеза. Столько забот взвалилось на него в последнее время, что он забыл о своей семье: жене и детям.