Мать химика

В конце, после долгих препирательств и поисков недостающий мешок нашёлся в кладовой: при отгрузке товаров о нём забыли и не записали в расчетную книгу. Дмитрий Васильевич почувствовал вину перед работником и злость на самого себя – Сурикову Вениамину Михайловичу он ничего не сказал против, а на малограмотного работника накричал без вины. Горя от досады, с тяжёлым камнем на сердце, Корнильев оставался в лавке до закрытия торговли и отправился домой уже затемно.

– Вот потому я опоздал к ужину.

– Ты все таки решил издаться за деньги? – поддавшись вперед, тяжело дыша, спросила-воскликнула Екатерина Ефимовна.

– Пойми ты наконец, эта книга – вся моя жизнь, в ней весь я, вся моя душа. При любом раскладе я не останусь ни с чем.

– Что ты сделал ради того: отдал часть дела, взял ссуду у ростовщиков-евреев?

Дмитрий Васильевич на то ничего не сказал, вместо слов потупил взор, но, поразмыслив несколько мгновений, осознал трусость сего молчания, ибо правда рано или поздно откроется, а доверие жены он больше не сможет завоевать.

– Я заложил дом.

Большие, круглые глаза Екатерины Ефимовны стали еще больше, взгляд её метал молнии – того и гляди – испепелит сидящего напротив неё человека. Корнильев и сам было осознал ошибку поспешного своего решения, но былая гордость, жажда славы и мысли увековечить своё имя на столетия взяли вверх над разумом, гнева жены он более не боялся.

– Как же ты мог так поступить со всеми нами? Неужто тебе не ведомо, насколько дорого мне наше родовое имение, где прошли многие годы безмятежного счастья? Дом, в котором растут наши дети. А сколько труда, сколько всего было положено на возведение этих тёплых стен? А мой отец? Он давал нам деньги на дальнейшее обжитие; вспомни: именно на них были куплены утварь, вот этот самый стол, за которым мы ныне сидим, на эти деньги – на деньги моего отца ты купил всё в рабочий кабинет; а наша опочивальня? Я не желаю терять всё то, что досталось с таким трудом!

Екатерина встала, на её глазах выступили слёзы, увлажнились-удлинились темные ресницы.

Какое-то время Корнильев оставался в полном одиночестве, окутанный тусклым сероватым светом единственной свечи.