Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы

Прощаясь, протянула руку.

– По своей линии мы проверим тех, кто в коллективе знал о работе.

7. Сейф в кабинете Кулагина

По пути обратно я наткнулся на группку рабочих, они тайком курили, приоткрыв дверь на улицу. Увидев меня, замолчали, затоптали папиросы, несколько быстро вышли. Я остановился, похлопал по карманам, сказал, что заблудился и не пойму, как выйти к кабинету директора на галерею. Один, постарше, с седыми бачками, верно расценив мой жест, протянул папиросу. Тыкая пальцем в нужную сторону, объяснил, как пройти.

Подсел рядом со мной, на ступеньку.

– Ты с папиросой-то лучше на улицу ступай. Мы, есть грех, нарушаем. Но ради случая только. Так ни-ни, строго!

Указал вверх, на плакат «Товарищ, брось папиросу!»

– Я – врач, привычку эту сам не жалую. Да, честно сказать, замаялся просто. – Я спрятал папиросу, облокотился на перила. – С утра ведь на ногах, как сюда пригнали. Посидеть захотелось.

Услышав, что врач, не милиционер, переглянулись, стали держаться свободнее.

Кто-то обронил, что врач Кулагину не пригодится. Снова заговорил тот, что постарше, речь правильная – из старой породы московских рабочих.

– По костюму видим, что не из милиции, – кивнул на мой гражданский пиджак. – А зачем же вас вызвали? Видать, анатомическое вскрытие сделать?

– Помер-то товарищ Кулагин, это все уж знают, а от чего? – прибавил один из рабочих, негромко.

Из-за лестницы еще один, в голос:

– Сердце небось? Он как начнет распекать, красный весь. Глядишь, лопнет.

– Как быстро тут все известно, – заметил я.

– Фабрика вроде деревни, вся жизнь на виду у общества, – отозвался пожилой рабочий, тот, с бачками.

– А любили здесь директора, как он был – простой? Или строгий?

– Ну как. Персона!

О Кулагине рабочие говорили уклончиво. На простых вопросах – был женат, сын – явно мялись. Мелькнуло и важное. Все они были уверены, что покойный вовсе не должен был накануне задержаться на фабрике допоздна. По вторникам Кулагин всегда уезжал рано. А вот по средам, наоборот, задерживался и устраивал «нагоняй-день, разносочный».

После, видимо, лечил нервы коньяком. И тогда уж сидел до темноты. Однако в этот раз, приехав во вторник, тоже, кстати, раньше обычного, он сразу принялся запрашивать сводки и дела. Устроил головомойку нескольким рабочим склада. На фабрике шутили, что среда на вторник переехала, директор «лютует» не по графику.

Пока я был у товарища Жемчужной, привезли медвежатника. Личность знаменитую.