В тени кремлевских стен. Племянница генсека

Я просовывала туда руку и передавала бабушкины, как она говорила, «гостинцы». В благодарность пленные дарили мне свои поделки – свистульки, фигурки из дерева. Часто кто-то брал в свои ладони мою руку и нежно целовал.

– Бабушка, – сказала я однажды, когда мы шли домой, – они же враги.

– Были врагами, а теперь просто несчастные, которых надо пожалеть, – ответила она.

Я безмерно благодарна той здоровой среде, в которой выросла и которая воспитывала меня в лучших духовных традициях, на уважении и любви к людям независимо от их положения и статуса, возраста, вероисповедания и национальности.

Меня научили соизмерять цену, которую приходилось платить за материальные блага, мужественно отказываться от них, если эта цена была слишком высокой. Всякий раз, когда я делала попытку свернуть с этой дороги, расплата была жестокой.

Я не всегда знаю, что делать в той или иной ситуации, но всегда знаю, что не должна делать никогда…

* * *

В год и два месяца меня отдали в ясли, а в три года, как полагалось, в садик.

Мама училась и работала. Если ей приходилось дежурить в госпитале ночами, то я оставалась в садике на пять дней. Благодаренье Богу, я никогда ничем не болела, и в графе «детские болезни» у меня стоял прочерк. Помню, весь садик на карантине – корь, дифтерия, скарлатина, свинка, – а я здорова. Одна нянька в сердцах сказала, проходя мимо:

– Да что это тебя ни одна зараза не берёт, мы бы сад на ключ закрыли!

В такие дни я была в группе одна. Сидела тихо на стульчике с раскрытой на коленях книгой.

Любимым рассказом было «Зимовье на Студёном» Мамина-Сибиряка. Книга досталась мне от дедушки Николая.

Когда мама прочитала рассказ в первый раз, мне было четыре года.

Я долго плакала от жалости к одинокому старику и его несчастной собаке. Чувство сострадания, очень сильно во мне развитое с детства, осталось на всю жизнь. Я и сегодня не могу переносить людских слёз.

Дед Фёдор говорил:

– Не будет счастливой. Слишком жалостливая.

Во время карантина в садике довольный, что детей нет и никто мучить не будет, из кухни выходил кот и садился рядом.

Мы с ним и обедали, и ужинали вместе. Не удосужившись заглянуть ему под хвост, наша повариха назвала его Василисой. Кот охотно отзывался на женское имя. Он был вегетарианец, грыз морковь и сырую картошку и был из тех котов, которых хоть мордой в мышей ткни. И те так обнаглели, что пока мы спали, забирались в наши ботинки. Приходилось их оттуда вытряхивать, прежде чем обуться.