В сумерках. Книга вторая

Вслух призвал его не волноваться так сильно:

– Успокойтесь, Сергей Михайлович, нас еще не штрафуют и не выселяют. Принесите-ка лучше наши выставочные эскизы. Проведем для гостьи воображаемую экскурсию. Итак…

Встреча закончилась приглашением непременно посетить музей в Сучино.

– Я бы с удовольствием, но к вам далеко ехать, почти триста километров. Вот на будущий год откроют магистраль на северо-восток, тогда обязательно приеду первым же попутным транспортом.

– Обозом! – пошутил Сергей Михайлович. Он сидел как на иголках.

Бершадская не посмотрела в его сторону.

– У нас там уже готова гостиница. Есть где переночевать, – настаивал Александров.

В его предложении остаться на ночь не прозвучало ничего фривольного. Алла Олеговна рассмеялась:

– В бараке на нарах или в ШИЗО?

– Ни в коем случае! Это же выставочные площадки, а у нас настоящая комфортная гостиница, с кухней.

– С кофе-машиной?

– Там прекрасно варят кофе в джезве.

Бершадская внезапно решила задать Александрову вопрос, на который не находила ответа, читая материалы о политзаключенных, отбывавших срок в здешних краях:

– Виктор Михайлович, объясните мне, если сможете, вот какую вещь.

Все эти люди на строгой зоне и на особой зоне находились в плотной изоляции. Потом самых влиятельных стали выдворять из страны. Кто-то погиб. Кто-то оказался в ссылке. Доступ в столицы им закрыли. Да и количество их какое-то неубедительное для многомиллионной страны. Почему принято считать, будто это они победили Советский Союз?

Она сознательно избегла вошедшего в обиход словечка «развалили».

Забродин отметил, Александров же внимания не обратил. Его вдохновила формулировка вопроса в целом.

– Когда вы приедете в Сучино или придете на выставку, если у нас здесь будет выставка, я расскажу подробно. А коротко, прямо сейчас, не имея под рукой всех материалов, я скажу следующее.

Он замолчал, задумался. Алла Олеговна кивнула и поставила сумочку на прежнее место, выказывая готовность слушать. Виктор Михайлович продолжал:

– Решающее значение имела правозащитная деятельность, начавшаяся в 1975 году после подписания заключительного акта совещания в Хельсинки.

Даниэль, который был в центре, в самом котле правозащитного движения, а потом стал историком всего этого явления, использует слово «проповедь». У него есть прекрасный вывод: пятнадцать лет постоянной проповеди привели к тому, что правозащитное сознание незаметно стало латентной формой самосознания значительной части интеллигенции.