Падение Царьграда

Она сделал шаг вперед, но потом остановилась, и неожиданная бледность сменила румянец, покрывавший ее лицо и шею. Никогда Константин не видел такой красавицы, и он боялся, чтобы, заговорив, она не улетучилась, как чудное видение во сне. Но она быстро подошла к возвышению, взяла его руку, пламенно поцеловала ее и сказала, смотря ему прямо в лицо:

– Теперь я вижу, что у нас христианский император.

Все присутствующие при этой сцене были вне себя от удивления. При византийском дворе существовал строгий этикет.

Самый важный из сановников, слушая императора, должен был опускать глаза вниз, а прежде чем ответить на вопрос императора, обязан был упасть ниц. Никто не смел прикасаться до его руки без милостивого на то разрешения. Поэтому понятно, с каким изумлением придворные увидели, что девушка сама обратилась с речью к императору, сама взяла его руку, поцеловала ее и, не выпуская из своих, смотрела ему прямо в глаза.

Что касается Константина, то он глядел на свою прекрасную родственницу с таким глубоким сочувствием и с таким милостивым снисхождением, что она продолжала:

– Может быть, как ты сказал, твоя империя и лишена многих провинций, но этот город наших отцов все-таки остается столицей всего мира.

Христианский император основал ее, и его звали Константином. Не суждено ли другому Константину, также христианскому императору, восстановить величие Константинополя? Возложи, о государь, все свои надежды на свое благородное сердце. Я слыхала, что благородные стремления часто предвещают великие события вернее всяких пророков.

Константин был поражен этими словами, тем более удивительными, что их произносила девушка, выросшая в четырех стенах темницы. Его радовало, что она, очевидно, составила себе хорошее мнение о нем и что она не теряла надежды на счастливую судьбу своей родины. Он был так тронут ее силой характера, христианской верой и чисто женским величием, соединенным с грацией, что забыл о всех правилах этикета, сошел с возвышения, взял ее руку, почтительно поцеловал и сказал просто, но с глубоким чувством:

– Дай Бог, чтобы небо говорило твоими устами.

Потом, обернувшись, он поднял все еще распростертого на полу слепого старика и объявил, что аудиенция кончена.

Оставшись наедине со своим секретарем, или великим логофетом, он некоторое время молча размышлял.

– Слушай, – сказал он наконец, – напиши указ о пожаловании пятидесяти тысяч золотых ежегодно Мануилу и его дочери.