Тайное дитя

Какова ваша роль во всем этом? – спрашивает Лиззи.

– Я являюсь директором Евгенического архива в Институте Карнеги. Наши с Эдвардом научные интересы… добавим сюда и миссис Стоупс, во многом совпадают. Долгое время мы работали параллельно. Мы оба психологи, специалисты в области образования и заинтересованы прежде всего в улучшении здоровья и благосостояния наших народов.

– И что же привело вас в Англию? – спрашивает Лиззи, во все глаза глядя на американца и жадно ловя каждое его слово.

– Как уже сказал Эдвард, темы нашей работы перекрывают друг друга.

Делясь знаниями и работая сообща в новой, развивающейся научной сфере евгеники, мы можем дать толчок этому движению в Европе. Здесь наши интересы целиком совпадают. Давайте смотреть правде в глаза: сейчас, как никогда, нам необходим быстрый и решительный прогресс.

Гарри пьет воду, хмуро глядя, как дворецкий наполняет виски стакан Бартона.

– Если хотите знать, я искренне ратую за создание мирового правительства, чтобы все, что представляет международный интерес, решалось бы на самом высоком уровне с участием всех богатых стран.

– И как бы это работало? – спрашивает Элинор.

– По образцу Лиги наций и конституции Соединенных Штатов. Естественно, доминирующая роль в этом правительстве принадлежала бы Европе и Северной Америке, – поясняет Гарри. – Но ключевым моментом в этой битве была бы защита расовой чистоты; в особенности чистоты нордической расы – самой идеальной из всех рас.

С этой целью мы финансируем исследования в Германии. После завершения наших дел в Лондоне мы с Пэнси отправимся в Мюнхен, в Институт кайзера Вильгельма. Состоятельные люди Америки рассматривают филантропию как своего рода обязанность. Обязанность возвращать. Надеюсь, вы это понимаете. – Он поворачивается к Бартону. – А чем занимаетесь вы, сэр?

– Я? – с громким хохотом переспрашивает Бартон. – У меня нет профессии! Я из числа тех, кого в нашей стране называют джентльменами.

Вымирающая порода… Я должен был бы жить за счет плодов моей земли, но нынче это становится все труднее из-за богатых выскочек вроде Эдварда.

– Бартон, я человек науки, – вздыхает Эдвард, делая упор на последнем слове и пытаясь заглушить раздражение, вызванное отношением соседа.

Аристократический снобизм Бартона по поводу происхождения Эдварда вряд ли когда-нибудь утихнет. Отец Эдварда был из тех, о ком говорят «выбился в люди».