Моисей, кто ты?

На ногах сандалии, а кожаные ремешки разной длины, рваные, короткий связан с длинным. Нож в руке.

Не ухожен, да просто грязен. Лицо напряжено, смотрит зло.

– Воин?

Вопрос прозвучал скорей утвердительно. И египтянин лишь кивнул головой в ответ.

– Скажешь, зачем? Не просто же так идёшь по пятам за нами? Не поверю, что из любви к Египту хочешь остановить рабов. Неужели нужны они так, что стране, что тебе; ныне не нужны и египтяне, по себе знаю.

Мозе взялся за собственную бороду, мял и теребил её нещадно, злость отступала как будто при этом.

Отросла борода, и нет ни желания, ни возможности проститься с этиь украшением. Верно, и сам Мозе выглядит не лучше этого египтянина. Выяснять он бы не рискнул, пожалуй. Но сегодня всё другое, даже вся страна, разве это та Кемет, которую он знал и любил? Всё стало другим, Мозе не исключение.

Египтянин молчал.

– Мор кругом, и горы горят, и град каменный, какого не бывало. И там, откуда шли, да и по дороге так местами. Не ты – военачальники о нас забыли.

Так зачем пил кровь моих людей, не из любви же к крови?

Египтянин молчал.

– Аарон, – позвал Мозе.

Аарон сделал движение, позволявшее судить о том, какую фигуру выпишет его нож в следующее мгновение.

– Нет!

Египтянин. Ребёнка он, по крайней мере, любит.

– Ваши шли по дороге. Я о них не вспоминал, они меня вспомнили. Мимо города прошли. А под городом домов много, от мора подальше и я жену увёз, с ребенком, да и тяжелая она была…

Он почти кричал.

– Мне всё рассказывать? Что из дома унесли, унесли. Что дом ломали и портили, тоже плохо, но не вся ещё беда.

Голос его срывался, боль душевная, рвущаяся наружу, была очевидна.

Он замолчал, молчали и Мозе с Аароном. Ясно же, что дальше. И слушать не хочется…

Хриплым голосом, почти неслышно, закончил египетский воин:

– Я, как удалось, из города ушел, отпустил меня сотник. А дома… Служанка на пороге, с головой разбитой. Всё, что в доме было, если не унесено, то разбито, разорвано, испорчено.

Её нашёл на постели нашей. Каларизис [3] разорван. Покусана и избита, да и понятно, она египтянка, свободная женщина. Как ей с рабом? Она бы по своей воле никогда… позор ведь…

– А этот – твой сын?

Мозе спросил, чтоб спросить, когда наступило молчание. Путы тишины разорвать. Иногда она такая, тишина, что ушам больно.

– Мой. Только он и от меня прятался. Боялся меня. Он такое видел, что боялся и меня поначалу.