Шаман

 – Думаешь, один ты наблюдательный?! Ты, чёрт побери, в сыске служишь или при консерватории?! Ты думаешь, мы с Филипповым твою хромоту не заметили?! За кого ты нас держишь, наглец?!

Пётр, не выдержав последней атаки, шатаясь прошёл к скамейке возле вознесенского моста и буквально рухнул на её дубовые доски. Голова предательски кружилась. Лицо и тело облились холодным липким потом. Он сорвал с головы фуражку и пошире распахнул на груди пальто. Кошко присел рядом, полубоком, внимательно его рассматривая.

– Ты здоров? – тихо спросил он.

– Полтора суток не спал, – отмахнулся Пётр, в состоянии головокруженья потеряв требования учтивости. – Устал… Обедал давно… Да ещё вы со своими откровеньями… Голова чуть кружится… Сейчас пройдёт…

Кошко порылся в своём обширном лакированном портфеле и протянул ему пирожок, пахучий мясом, завёрнутый в салфетку.

– Ешь, – приказал он. – А на меня не злись. Тебе мой характер известен. Не люблю я, когда меня дураком выставляют. В чём-то ты похож на меня. Эмоциональны мы слишком.

Тебя я сразу полюбил, потому что по тебе часто вспоминаю молодость свою бесшабашную.

Пётр взял пирожок и жадно откусил от него большой кусок ароматной мякоти. По телу пробежала волна облегчения.

Кошко смочил свой чистый носовой платок в воде канала и протянул ему. Он утёр им своё лицо. Сознание прояснилось.

– Хромоту твою первым заметил Филиппов, летом 1906-го года, когда я ещё во дворцовой полиции служил, до должности его помощника. Он навёл справки и всё по твоей ноге выяснил.

И про атаку мукденскую, и про пулю пулемётную, и про ранение страшное, и про госпиталь иркутский. Врачи ему сказали, что синдром твой года через два-три пройдёт. Он связан с повреждёнными нервами, которые срастаются очень продолжительно. Ну не будет же Владимир Гаврилович из-за такого пустяка – временной хромоты – увольнять перспективного сыщика!

И вообще, за кого ты нас принимаешь? Ты думаешь, что мы звери лютые, без души и совести, вышвырнем на улицу молодого парня только за то, что он в бою тяжело раненый, изредка на службе хромает? Ты понимаешь, как это оскорбительно? Ты должен был такое не утаивать, а прямо нам всё рассказать!

– Извините, Аркадий Францевич, но я действительно этого боялся.

Я очень хотел служить в сыске, тем более при вас. А нога мне постоянно приносит одни хлопоты и страдания. Она то не болит, то сводит такой болезненной судорогой, что в пору на землю падать. Не мог я быть в уверенности от вашего милосердия.