Восхождение царицы

Я знала, что во время вакханалий подобное поведение считается нормой, но в ценящем достоинство Риме подобные оргии не в чести: по мнению римлян, это не священнодействие, а постыдный пьяный разгул.

– Вот почему его называют Авлетом – флейтистом, – произнес голос неподалеку.

Он принадлежал Марку Антонию.

– Да. Однако жители Александрии дали ему это имя в знак приязни, – натянуто промолвила я. – Они почитают Диониса и обычаи его чествования.

– Я вижу.

Он обвел жестом вокруг, указывая на толпу.

Мне показалось, что этот римлянин хочет противопоставить свое ханжество жизнелюбию и веселью других присутствующих, но тут я приметила, что он и сам не забывает прикладываться к серебряной чаше.

– По крайней мере, ты не считаешь, что египетское вино осквернит твои губы, – сказала я.

Он протянул опустевший кубок, и слуга тут же его наполнил.

– Вино у вас хорошее, – отозвался он, смакуя напиток. – Я очень люблю вино и стараюсь везде, куда бы ни забросила меня судьба, пробовать новые сорта.

Сорта вин он перечислял, как любящий отец имена любимых детей.

– А прамнианское и правда такое вкусное, как о нем рассказывают? – спросила я, чувствуя, что тема для него приятна.

– Правда. Оно сладкое, как мед, его не выдавливают из винограда Лесбоса, а позволяют соку сочиться и вытекать самому.

Он вел беседу непринужденно и открыто, и я вдруг поняла, что этот римлянин мне нравится. И не только обхождением.

– Да, я чту Диониса, – промолвил Марк, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – А еще люблю актеров. В Риме я предпочитаю их сенаторам.

Он прервал разговор, когда к нам, пошатываясь, подошел изображающий бога отец в сопровождении смеющихся женщин, одетых менадами.

– В Риме танцы на людях считаются позором для свободного человека, поэтому Деметрий и отказался, – пояснил Антоний. – Пожалуйста, скажи об этом царю, когда он перестанет быть богом, а станет самим собой.

Как дипломатично он выразился – не «когда он протрезвеет», а «когда станет самим собой». Этот римлянин, казавшийся таким неримским, пришелся мне по душе.

Но он не задержался в Александрии надолго: не прошло и месяца, как Антоний и Габиний отбыли, оставив три легиона для поддержания порядка. Третий римлянин остался – Рабирий, снискавший себе дурную репутацию мытаря и ростовщика.