Странствующий оруженосец

Все скажу, все! – выместив кипевшую злобу на луковице, Мишель успокоился и смог сесть на лавку у стены, напротив стола. – Да, Виглаф много рассказывал мне про викингов, про те времена, когда они жили войнами, открытиями и захватами. Да, я хочу быть похожим на них, на своих предков, сумевших покорить своей воле немало могучих держав! Ты, Жак, не любишь Виглафа, потому что боишься, этот страх в твоей франкской крови. Ты думаешь только, что норманны – безудержные захватчики, варвары, жестокие дикари.

И не все меня безоглядно восхищает в их истории. Да, представь себе! Но я хочу сохранить в себе храбрость, чувство справедливости, честность, достоинство, чистоту помыслов – вот о чем говорил мне Виглаф! Вот образец рыцарства!

Мишель остановился, перевел дух и замолк, глядя на раздавленную луковицу.

– Ничего я не так… ничего не думаю… – пробормотал Жак, которому сейчас больше всего хотелось провалиться сквозь землю. Отец Фелот же сохранял прежнюю невозмутимость, и когда молчание Мишеля слишком уж затянулось, произнес:

– Ну, что же ты молчишь?

– Я хочу получить рыцарский пояс… – медленно проговорил Мишель.

– Получишь, – уверенно кивнул отец Фелот. – Всему свое время. Подожди и…

– А я не хочу ждать, – снова начал распаляться Мишель. – Не хочу, чтобы приехал из соседнего фьефа папин приятель, постучал мне мечом по плечу, а потом мы бы на охоту закатились на радостях.

– Все сыновья баронов так посвящаются, – пожал плечами отец Фелот. – Ты же не бастард какой-нибудь! Наследник, надежда и опора рода. Чем тебе не угодил прекрасный древний обычай, раз уж ты так за былые времена держишься?

– Да плевать мне на баронских сынков! – Мишель ткнул расплющенную луковую головку и отшвырнул ее в сторону. – Я хочу делами заслужить право носить рыцарское звание! Я ушел из дому, чтобы совершить множество славных подвигов, чтобы не быть похожим на этих сытых баронетов, могущих только кабанов по лесу гонять! В конце концов, хочу изменить мир!

– А чем он тебе не нравится? – улыбнулся отец Фелот, изобразив на лице искреннее непонимание.

 – И не много ли ты на себя берешь, дитя мое?

– Ровно столько, сколько унесу! – огрызнулся Мишель. – Все стало какое-то… подлое, мелкое, гнусное! За глаза плетут напраслину на человека, и все сходит с рук.