Пассажирка

Тела отяжелели, патроны иссякли; где раздавались крики, воцарилась тишина. Нож вонзился в бок матросской шеи – должно быть, он повернулся прямо перед ударом. Чем обрек себя на страшную долгую смерть – захлебываться в собственной крови. Николас, привычно балансируя на качающейся палубе, склонился над ним.

– Меня посылает… к… дьяволу… – Глаза матроса сузились в последнем проблеске неповиновения, пока он задыхался и харкал, – сраный… ниггер.

Вместе с последним словом его жилет окропила кровь. Жар испарился из-под кожи Николаса, оставив в груди лишь холодный алмаз ярости.

Его называли и хуже, били за то, что родился не с той стороны одеяла у женщины в оковах. Возможно, в этом и заключалось разительное отличие победы от поражения.

Сейчас его жизнь считалась ценной и значимой. На корабле твое происхождение значило меньше, чем то, какую работу ты готов делать; насколько ожесточенно дерешься за своих людей. Николас давно решил смотреть на горизонт будущего, не оборачиваясь через плечо на то, что оставил позади.

Только… эти слова матроса. И то, как его рычание скрутило слово в нечто омерзительное. Николас крепко взялся за рукоятку ножа, вдыхая кисловатый смрад дыхания мужчины, склонившись над его лицом.

– Старший по званию, сэр, – сказал он и перерезал матросу горло.

Николас никогда не радовался смерти и не наслаждался ею, но все же наблюдал, как последняя краска покидает лицо матроса и кожа становится восково-серой.

– Лучшая смерть, чем я бы ему дал.

Капитан Холл стоял позади него, обозревая стихающий бой, прижав ко лбу грязную тряпку.

Когда он убрал ее, чтобы получше разглядеть Николаса, из раны на густую бровь брызнула кровь.

Николас сглотнул образовавшийся в горле комок.

– Да, – сказал он, – но мне никогда особенно не нравилось глазеть на человеческие внутренности.

Капитан загоготал, и Николас вытер нож о штаны, подходя к высокому мужчине. Он знал, что и сам высок, широк в плечах, силен – годами тянул канаты и грузы, – но капитан, казалось, был высечен из скалистых берегов Род-Айленда.

Николас восхищался капитаном Холлом с тех пор, как они встретились почти десять лет назад, – другие моряки называли его Рыжим Дьяволом. Сейчас остатки прежнего цвета сохранила только борода. С годами морщины на лице углубились, несколькими зубами и пальцами пришлось пожертвовать, но Холл держал в порядке и себя, и корабль, следя, чтобы экипаж был сыт и оставался при деньгах. В их деле лучшего ждать не приходилось.