Последний снаряд

Теперь бельчонок дрожал так, что под ним подрагивала ветка. Володя и Галина Фёдоровна посмотрели и сказали друг другу глазами, что мама-белка действительно поступила жестоко: бельчонок свалится и разобьется.

Ната вдруг хихикнула.

– Тебя бы так! – сердито буркнул брат. – Тебя бы так оставить на голой ветке.

И в это время бельчонок, почувствовав, видимо, что помощи ждать не от кого, поднялся, снова уцепился лапками и стал очень смешно прыгать по ветке.

– Пыг-скок, пыг-скок, – весело покрикивала Ната.

А бельчонок, окончательно расхрабрившись, перемахнул с ветки на нижнюю ветку и – шасть к самому дуплу, из которого выглядывала черноглазая мама.

– Научился, научился! – захлопал в ладоши Володя. – Видишь, Натка, это мама-белка так его учила. Поняла?

– Угу, – сказала Ната.

Галина Фёдоровна взяла дочку за руку:

– Пошли, дети.

Ната выдернула свою руку из маминой:

– Сама.

– Ну, сама так сама. Беги вперед, только не споткнись…

Скоро сосны остались позади. Ратиковы пересекли асфальтовую дорогу, прошли переулком и остановились.

– Ната, назад! – крикнула мама.

А Володя при этом бросился вперед, схватил сестренку и подбежал к матери.

Пахло горьким дымом и чем-то до тошноты сладковатым. В конце переулка торчал кусок стены с черными провалами вместо окон, груда камней, кривые, как змеи, рельсы стояли торчком, и все это было подернуто как бы туманом. Сквозь пыльно-дымную завесу видны были, будто серые тени, фигуры людей с ломами, лопатами, тачками.

«Мираж», – промелькнуло в голове Володи.

А мама сказала:

– Разбомбили. Что же будет?..

Воинский эшелон

– Что же будет? Что же будет? – говорила как бы про себя Галина Фёдоровна, обнимая и целуя мужа. Но тут же спохватывалась и успокаивала его: – Ты, Матвей, главное, не волнуйся о нас. Володя мне уже помощник, а Наточка послушная… Наташа, ты куда? Иди к маме. Ну?!

Это было на вокзале в один из первых дней войны. У вагонов плакали женщины, но были и такие, что сдерживали слезы и только молча смотрели на мужей, сыновей, братьев и отцов, непривычно остриженных под машинку, в мешковатых, еще не обносившихся гимнастерках.

Ната сказала на своем шепелявом детском языке, сказала так просительно, так от души:

– Мама, пусть эти дяди не едут… Пусть эти тети не плачут… Не надо ехать, не надо плакать…

Это было, наверно, самое длинное, что девочка сказала в своей жизни.