Бунин и евреи

<Его> “Деревню” можно назвать также одной из вершин русской национальной самокритики – после Чаадаева и Щедрина не было в отечественной литературе столь беспощадного обличения свойств народного характера»

.

Последнее утверждение звучит слишком категорично. Не только Бунин, но, в первую очередь, Горький, а с ним вместе и все критические реалисты из литературно-издательского содружества «Знание» обвинялись, в частности Бурениным

, в «опачкивании народа».

Обвинение это несправедливо. Бунин, например, в своей прозе народ отнюдь не марает, не изгиляется над ним, а лишь «заостряя отрицательные стороны народной психологии, <…> как бы говорит: “Таков наш народ. Не идеализируйте его, не заигрывайте с ним, не будите в нем то страшное, на что он способен!”»

.

Вместе с тем, будучи твердо убежден, что «только один Господь ведает меру неизречённой красоты русской души», Бунин горой стоял «за русских» и по всем своим повадкам, как уже отмечалось, был человеком «сугубо расейским».

Но в этом качестве (sic!) он никогда не выступал «против евреев», не страдал «юдобоязнью», как Андрей Белый

, и не нуждался в «исцелении от чудовищной язвы антисемитизма», как Константин Бальмонт,

который вместе с тем писал, что «в эти проклятые беженские годы я, верно, давно умер бы с голоду или отчаяния, если бы неоднократно именно еврей и еврей не пришли ко мне братски и не помогли.

До смерти я буду благословлять такую способность еврейского сердца»

.

Со своей стороны, еврейская общественность в лице своих ин-теллектуалов-подвижников и благотворителей, ценя гражданскую позицию Бунина, неизменно выказывала ему как писателю и частному лицу свою поддержку словом и делом.

Подтверждением данного тезиса и является представляемый вниманию читателя документальный материал.

Что же касается «идейного» импульса как предпосылки написания настоящей книги, то для его прояснения можно привести высказывание итальянского философа-герменевтика Эмилио Бетти (1890–1968):

«Нет ничего более притягательного, как следы исчезнувших людей… Везде, где мы находим чувственные формы, посредством которых дух одного обращен к духу другого, приходит в движение наша интерпретативная активность, ищущая смысл этих форм.