Возвращение

Прислушиваюсь… Ничего… Единственная поселенка дома, прочитать которую я не могу. Услышать ее монолог не способен. И есть ли он у нее?..

Это так несправедливо. Три послемартовских месяца я находился в непоколебимой уверенности, что она забыла только голос и непременно вспомнит меня, едва увидев. Но даже если и не вспомнит, то все остальное осталось в ней неизменным. Прямая спина, гладкая кожа, волнистые густые каштановые волосы, обрамляющие серо-голубые глаза, в глубине которых – был уверен с раннего детства – таится маленький родничок, из которого ключом извергались секреты и тайны.

Глаза выдавали их блеском, и мне оставалось только терпеливо ожидать, когда она, добравшись до чудесного момента, поделится ими со мной.

Вопросом – если то были мои секреты, но я о них ничего не знал до поры, когда они рождались в том родничке. Да и родничком-то он назывался только, чтобы скрыть истинное назначение, и это был вовсе не родничок, а самый настоящий доподлинный тайничок.

Место, где появлялись, прятались, хранились, ждали своего часа скрытые от мира наши с ней сокровища.

Откровенностью – когда она находила секреты в себе и щедро делилась со мной, и только два человека во вселенной знали об их существовании. И как она и ее тайничок находили меня в толпе, темноте, чужих незнакомых лицах, городах и даже странах, в моих разочарованиях, непониманиях, обидах, страхах.

Пусть все готовы признать – всё это необратимо рассыпалось на груды обесцвеченных и обесформленных осколков, раздроблено мириадами мозаик, расплавлено в стрелки утративших форму часов, переброшенных через бельевые веревки, ниспадающих с картин Дали, а для меня – это все та же она.

И только терпеливое ожидание отделяет меня от ее никому другому недоступному «я здесь, я с тобой, ничто не может разлучить нас, только не торопись».

Приближаюсь к ней. Даю возможность заметить себя раньше, чем «а вот и я», привыкнуть ко мне, разглядеть в затуманенной памяти, принять после всего, что случилось, и если это так важно, простить.

Я готов не узнать ее или что-то в ней, такой непредсказуемо знакомой в ее прошлой домартовской жизни.

Ее улыбка, рожденная на Илае, с безразличной инертностью проплывает сквозь прозрачного, бестелесного меня, не коснувшись ни единого листочка-лепесточка, ею же во мне и выращенного.