Коммод

На лице Саотера обнажился ужас, словно его принудили заглянуть в Аид.

– Ты не посмеешь, Луций! – чуть не плача, завопил он. – Это жестоко и недостойно нашей любви! Она же публично лишит меня жизни!

Все, даже Бебий, буквально покатились со смеха.

Коммод вскочил и, тыкая пальцем в Саотера, закричал:

– Ты видел, Песценний! Ты видел!.. Ее еще нет среди нас, а ужас, внушаемый этой фурией, уже накрыл наш скромный уголок нестерпимым, леденящим ожиданием смертельной угрозы. Она подобна Медузе Горгоне.

Ее красота настолько поразительна, насколько и опасна. У меня заранее каменеют члены. Я жду ее прихода, как ждал появления богинь мщения бедняга Орест.

Он совсем вошел в раж:

– Отыскать Кокцею! Обнажить! Водрузить! Вперед!..

Уместно будет заметить, что в тот праздничный вечер всякий пустяк, любое замешательство или сказанное невпопад слово доставляло участникам пирушки неизбывное удовольствие. Когда Клеандр провел в зал преторианского центуриона, явившегося к императору, чтобы получить пароль на ночь, Луций объявил конкурс на лучшее тайное слово.

Тут же посыпались предложения. Люди штатские, какими являлись Витразин, Дидий Юлиан, Саотер, выдумывали что-то длинное и неприемлемое, чего солдат не сможет выговорить, а желающий выйти из дворца – произнести, например: «Хвала кружку Клиобелы», «Защитим Венерино достояние от покушений варваров». Затем Витразин предложил «неподкупность и честность», на что император справедливо заметил, что неподкупность и честность – понятия схожие, так что перестань, Публий, масло маслить. Сошлись на предложенном Лонгом «самообладании». Ответ – «всегда и во всем».

* * *

Первым, так и не дождавшись явления Кокцеи, заснул на ложе дядюшка Дидий, следующим скис Саотер. Остальные гости уже более дремали, чем веселились. Клеандр, приблизившись к императору, предложил ему подумать о подданных и поберечь себя для завтрашних великих свершений.

– Не понукай! – нахмурился Коммод. – Не взнуздал.

Что насчет Кокцеи?

– Запропастилась, господин, – с виноватым видом доложил Клеандр. – Как в воду канула.

Император не ответил. Он указал на проконсула, рабы подняли, взвалили дядюшку на опустевшие носилки, что вновь вызвало хохот среди участников пира, и понесли проконсула в предназначенную ему спальню. После некоторого раздумья цезарь приказал отправить Саотера в его собственные покои – решил, по-видимому, что толку от него сегодня мало.