Тогда в Иудее…

Его провинция Галилея – какое-то гнездо мятежников, и они кочуют из Галилеи в Иудею и обратно. Ты, мой милый Пилат, должен действовать решительно, и, если при ликвидации инсургентов будет немного больше убитых и несколько сожженных поселений, цезарь Тиберий посмотрит на это благосклонно. Твоя задача – не допустить большого восстания, не дать повод соседям парфянам использовать это в своих целях. И не очень стесняйся. Ты понимаешь, о чем я говорю?

И Сеян снова улыбнулся.

Эти воспоминания нахлынули на префекта Иудеи, когда он лежал на походной кровати в одной из комнат претория под стеганым шелковым одеялом.

Утренняя свежесть наполняла небольшую спальню, легкая узорчатая занавесь на окне тихо колебалась. Пилат натянул одеяло до подбородка – так приятно было ощущать ласковое тепло шелка, и префект вернулся к отрадным мыслям. Сколько бы он здесь ни пробыл: год, два, – главное было сделано. Ему уже сорок четыре года, и пора подумать о спокойной, беззаботной жизни в родном Лугдуне. За время, которое Пилат провел в Иудее, он успел приобрести три доходные виллы, и, если управлять ими самому, а не полагаться на виликов[59 - Вилик – раб или вольноотпущенный, управляющий виллой. ], то доход может быть еще больше. У него есть добротный дом с теплым полом, просторной баней и большим имплювием[60 - Имплювий – бассей в центре внутренного дворика в римской вилле.] в самом Лугдуне на Вороньем холме, недалеко от театра. Управляющий писал ему, что к дому удалось провести водопровод. Пилат повернулся на бок и продолжал размышлять дальше. В Лугдуне можно стать декурионом[61 - Декурион (лат. decurio, букв. "десятник") – член совета в городах, находившихся под властью Рима.], хотя зачем ему эти хлопоты, ведь на декурионах лежат обязанности по поддержанию порядка в городе, они отвечают за выплату налогов и многое другое. Нет, лучше безмятежно и спокойно жить, наслаждаясь тихими радостями.

В окно проник странный звук, который становился все громче. Пилат прислушался: этот звук напомнил ему детство в далеком Лунгдуне.

Так начиналось утро на их вилле. Это был голос зернотерок. Служанки, жены, старшие дочери крутили жернова, мололи муку для мацы. «Хлеб наш насущный дашь нам днесь» – так начиналось каждое утро в Иерусалиме и во всей ойкумене. День начинался с выпечки хлеба. К звуку зернотерок прибавился стук пестов. В каменных ступах растирались в мелкую кашу сельдерей, лук, чеснок и сильфий. Готовилась приправа к утреннему хлебу.