Венец Логоры 3. Зодчий

Замелькали над головами обречённых обрезки тяжёлых, металлических труб, молотки, ключи… Через минуту на месте перепуганных людей осталась куча серых мешков, небрежно сваленных друг на друга. Что-то чёрное, вязкое нехотя поползло во все стороны, расплылось по полу, размазалось. И капли, такие же густые, чёрные – по стене медлительно вниз, вниз – засыхая тут же коротенькими полосочками. Если изображение увеличить, станет видно, что и красного цвета там хватает, с перебором даже. Только кому надо разглядывать? Пусть уж лучше так: серое да чёрное.

Обыденно, спокойно, по-житейски. А сверху лампы тускло моргают больным, синюшным светом.

– Где связь, Кондрат?! – свирепо прорычал Иван. Благодушие словно кровью смыло, по стенам расплескало. Спасибо, хоть не своей.

– Есть связь, Ванюша, говори.

– Кто на связи? – Иван вцепился в кресло так, словно вскочить собирался, да передумал.

– Командир пятой штурмовой группы, – с хрипом и сипением отозвалась та сторона. Изображения нет, только звук, но Иван быстро в воображении картинку нарисовал.

Да и что там утруждаться, штурмовиков своих никогда не видел, что ли?

– Какого… Что там у вас происходит? Я же приказал – без жертв! Только в случае крайней необходимости!

– Это не наши разборки, княже, – спокойно прогудел командир группы. – Это местные работяги со своим начальством разбираются. А сэлийцев тут и вовсе нет, они в такие трущобы нос не суют.

Кашлянул недоуменно.

– Так что, княже, останавливать нам, работяг-то? Если да – стрелять придётся, иначе никак.

Злобы в них – через край брызжет!

– Не вмешиваться, – с трудом выдавил Иван. – Пускай сами разбираются. Действуйте по своему плану.

– Понял! – облегчённо выдохнул тот. Уж очень не хочется в местные свары ввязываться. Да и смысла нет никакого.

Иван рукой махнул, экран свернулся, занял своё место среди собратьев.

– За всё надо отвечать, – пробормотал придушенно. – Ничего в жизни безнаказанным не остаётся. Даже если и кажется, что это не так. Рано или поздно отвечать придётся.

За всё.

Ладонью по лицу сверху вниз провёл, словно попытался стены, кровью и мозгами заляпанные, из памяти стереть. Не смог, конечно. Хуже того, ещё и запах померещился, которому тут, на корабле, и взяться-то неоткуда. Тяжёлый, неотступный, сырой… Не тот, что попозже появляется, особенно под солнышком тёплым. Нет. Свежий, от которого люди звереют, разум теряют, бьют и рвут уже не задумываясь. И вспомнить потом ничего не могут, как после жестокой рукопашной.